5
Я столько раз осаждал города и сам сидел в осаде, что уже по тому, как приступает к ней армия, могу определить, насколько будет успешной и как долго продлится. Конечно, никто не застрахован от случайности, но, по моему глубокому убеждению, случайность — это непознанная закономерность. Гунны и пришедшая с ними пехота из германцев явно не тянули на своих далеких родичей монголов, взявших на вооружение опыт и осадные орудия китайцев. Если бы город защищали отважные жители вместе с не менее отважным гарнизоном, то я бы с уверенностью заявил, что осада закончится пшиком. Только вот горожане не собирались защищаться, и среди стражников я не заметил патриотов. Вторым плюсом для кочевников было то, что их количество в разы превосходило гарнизон Марга и всех его жителей, включая крестьян из ближних деревень, спрятавшихся за городскими стенами. Значит, на осаду уйдет ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы изготовить большое количество лестниц и прислонить их к городским стенам с внешней стороны. Судя по стуку топоров, процесс начался. О чем я и сказал Гунтериху, который стоял рядом со мной на привратной башне.
— Приходилось сидеть в осаде? — поинтересовался он.
— В Испании. Отбивался от твоих сородичей, — соврал я.
— Что предлагаешь делать? — спросил командир.
— Есть два варианта: погибнуть, защищая неблагодарных трусов, или собрать возле тех ворот, что выходят к броду, всех конных и, когда гунны попрут на штурм, открыть их и пробиться. Уверен, что преследовать нас не будут, кинутся грабить город, — предложил я на выбор.
Гунтерих промолчал. Видимо, ни помирать, ни становиться предателем и дезертиром ему не хотелось, поэтому решил подождать, не появится ли третий вариант.
И он таки появился. Епископ Андох со свитой священнослужителей, все в простых черных рясах, и один нес на плече большой деревянный Т-образный крест, уменьшенную копию тех, на которых распинают преступников, направился к тому месту, где летом была ярмарка, а теперь ставили шатры гуннских командиров. Как человек неглупый, он понял, что нет надежды ни на далекий Константинополь, ни на стражу и горожан, поэтому решил сдаться на милость врагу.
Вернулся через пару часов очень довольный собой и вместе с Атиллой, который ехал на вороном коне в сопровождении полусотни всадников. Под задницей предводителя гуннов было довольно таки солидное седло, не сравнить с теми, на которых разъезжали его соплеменники, а ступни вставлены в позолоченные стремена, которые, как и короткий меч в золотых ножнах, красиво смотрелись на фоне черной шерсти породистого коня, рослого и крепкого. Стремена были закрытыми спереди. Наверное, для того, чтобы ноги в сапогах без каблуков не проваливались вперед. Я часто видел такие в будущем, сперва в Китае, где их обожали неумелые знатные наездники, а потом в Европе, где их использовали для обучения новичков. Атилла был невысок, сантиметров на пятнадцать ниже меня, плотен, кривоног. Голова непропорционально длинная с худощавым скуластым треугольным лицом вершиной вниз, без шрамов и почти без волос, только на подбородке жиденькая и короткая, козлиная бородка, выкрашенная в рыжий цвет, из-за которой напомнил мне виденного когда-то в будущем деревенского дьячка. Как мне сказали, знатные гунны накладывают своим маленьким детям на головы тугие повязки с деревянными дощечками, чтобы череп деформировался, стал выше, и все сразу понимали, что имеют дело не с простолюдином. Ниже узких черных бровей, почти горизонтальных, глубокие глазные впадины, и в них прятались живые и, я бы даже сказал, смешливые, темно-карие глаза. Нос великоват для гунна и приплюснут на конце. Говорят, его мать была гречанкой. Несмотря на застывшее лицо, которое, как догадываюсь, должно было выражать суровость и неприступность, предводитель кочевников не выглядел тупым и беспощадным отморозком, каким войдет в историю.