Вот и всё. Как через несколько веков напишет французский поэт, скоро моя шея узнает, сколько весит мой зад. Хотя могут и распять на кресте. Я видел несколько таких инсталляций на противоположном берегу Дуная, причем среди казненных были и гунны. Еще могут разорвать на четыре части четырьмя лошадьми. В общем, выбор у них богатый, но мне в любом случае не позавидуешь…
За этими невеселыми мыслями я не сразу обратил внимание на пожилого гунна с лицом, густо покрытым морщинами и шрамами, причем иногда трудно было понять, где что. Он на невзрачном буланом коньке располагался слева от предводителя и пристально смотрел на меня. Точнее, не смотрел, а, я бы сказал, сверил пустотой, исходящей из глубоких узких глазниц, напоминавших направленные на тебя и разнесенные слишком далеко стволы охотничьего ружья, потому что ни глаз, ни даже век в них не было. При этом он вел себя, как зрячий. Старший брат моего отца ослеп в Бухенвальде, поэтому я знал, как движутся незрячие, было, с кем сравнивать. Они уж точно не смотрят тебе в глаза, потому что не знают, где они. Слепой наклонился к Атилле и сказал что-то тихо и коротко, а потом добавил еще несколько слов, произнося их по одному, с паузами, как бестолковому ребенку.
Атилла посмотрел на меня, как на диковинного зверя, и приказал на гуннском:
— Подведите его, — а затем обратился ко мне на латыни, довольно правильной, на которой говорит высшее сословие, и с почти незаметным акцентом: — Я сохраню тебе жизнь, если станешь моим воином.
Я ответил ему насмешливо на древне-монгольском языке:
— Ты делаешь такие щедрые предложения, что от них невозможно отказаться!
Он улыбнулся, гмыкнув самодовольно, после чего приказал своим людям:
— Развяжите его.
Когда с меня сняли аркан и развязали руки, Атилла потребовал:
— Поклянись своими богами.
— Клянусь служить тебе до конца жизни, твоей или моей! — бодро и без смущения произнес я и перекрестился.
Я уже забыл, сколько подобных клятв давал, ссылаясь на самых разных богов. Во всех случаях цена им была одинакова.
После чего сказал на латыни:
— Мне надо забрать свое оружие и коня.
— Мои люди проводят тебя, — предложил он.
— Не бойся, не сбегу, — заверил я. — С этими подлыми предателями, — кивнул на епископа, — мне больше не по пути.
— От подлеца всегда можно ждать удар в спину, поэтому и проводят, — молвил Атилла банальность с тем важным видом, с каким это делают люди, которые где-то когда-то чему-то учились, но недолго, нахватав лишь вершков, поэтому из шкуры лезут, чтобы казаться умнее и образованнее.
Конвой, кстати, пригодился. К портному уже пришли те самые стражники, которые доставили меня к епископу, и начали делить мое имущество. Хозяин дома вертелся возле них, требовал свою долю, которую якобы я задолжал за питание. Увидев приехавших вслед за мной гуннов, все пятеро сразу стали удивительно милыми людьми, даже порывались отдать больше, чем забрали, но как-то не очень искренне.