Гейзерих отправил в Рим посольство, чтобы напомнить, что мирный договор с вандалами держится на обещании выдать Евдокию, старшую дочь Валентиана Третьего, за Гунериха. Девочке уже шестнадцать, созрела. Пора ей отправляться на брачное ложе. Посольство до сих пор не вернулось. Не трудно догадаться, что Максим Второй тянул время, не желая, чтобы этот брак состоялся, но и ссориться с вандалами не хотел. Видимо, захват Сардинии должен был поторопить его.
Поскольку операция прошла без инцидентов, через три дня я счел себя свободным от дальнейших обязательств и повел марсильяну к западной берегу Аппенинского полуострова. Ветер дул восточный, поэтому сделали длинный галс на северо-северо-восток, а потом повернули на юго-юго-восток. Гористый берег был виден издали, а вот тридцативосьмивесельную торговую галеру, которая пробиралась вдоль него, заметили не сразу. Она шла на юг, скорее всего, в Остию — морские ворота Рима. Времена, когда в Рим вели все дороги, подошли концу, потому что больше половины их теперь ведет в Константинополь, но всё же в столицу Западной Римской империи свозится много всяких товаров со всех концов нынешней Ойкумены. Поджавшись к берегу, мы взяли еще южнее, добавив скорости где-то на узелок, и начали постепенно нагонять эту галеру. На ней заметили нас, но, наверное, приняли за купцов. За что и поплатились. Мы сперва отрезали галеру от берега, а потом поджались к ее левому борту. Аккуратно поджались, сломав всего пару весел. Навклир приза — пожилой мужчина с трубным голосом, сперва решил, что имеет дело с плохо обученным коллегой, и начал орать мне, чтобы сменил курс марсильяны, затем отошел на правый борт, стал спиной к нам и закрыл лицо ладонями. Не знаю, плакал ли он, молился ли, или просто не хотел видеть, как захватывают его детище. Когда его привели ко мне, глаза были красные, но сухие, а в них вековая печаль крестьянина всех времен и народов. Видимо, вырос в деревне, сбежал в город, выбился там в люди — и вот опять кандалы и, скорее всего, работа на полях у какого-нибудь рабовладельца.
— Расслабься, — сказал ему в утешение, — я отпускаю экипажи, забираю только судно и товар.
— Спасибо, господин, — сказал он вяло, не веря в мою доброту и щедрость.
— Что везешь? — спросил я.
— Прошутто, — ответил он.
Это слово можно перевести с латыни, как высушенное. Так римляне, а после будут итальянцы, называют сухую ветчину. Задние окорока борова натирают морской солью и вялят не меньше девяти месяцев. Получается довольно вкусный и долго хранящийся продукт. Как ни странно, впервые я попробовал прошутто, причем лучший сорт — пармский, в начале двадцать первого века, когда был в Риме на Миллениуме, устроенном Ватиканом — праздновании второго тысячелетия от рождения Иисуса Христа. У моей подруги была подруга-итальянка. Они познакомились еще в советские времена, когда последняя была на стажировке в Ленинградском университете. Так вот эта итальянка пригласила нас к себе домой на ужин. Готовила она не очень, поэтому я напрочь забыл, что было главным блюдом, скорее всего, паста — макароны с чем-нибудь, а вот на десерт подала дыню коричневато-желтого цвета, нарезанную маленькими кусочками, на каждом из которых лежало по тоненькому, розовато-коричневому с белыми прожилками ломтику прошутто. Дыня с ветчиной — это было для меня в диковинку. Не скажу, что очень вкусно, но есть можно в непотребных количествах.