Работали все, кроме Сил. Кошкодевочка, как обычно, нашла себе занятие поинтереснее. Она игралась с Айроном — энфилдом, которого мы выходили ещё совсем крошечным детёнышем, а теперь он уже значительно подрос и окреп. Ну, им можно, они же ещё совсем физически дети.

Пару раз, когда я отвлекался от своих бесконечных дел и поднимал голову к небу, я замечал, как эти двое забираются на крышу бани. Баня у нас была добротная, срубленная из толстых сосновых брёвен с покатой крышей, крытой дранкой. По торцевой стене, где брёвна выступали наружу сантиметров на десять, кошкодевочка карабкалась с ловкостью, от которой захватывало дух: она цеплялась когтями за малейшие щербины в древесине, подтягивалась на одних руках, а её хвост балансировал в воздухе, словно дополнительная конечность. Айрон следовал за ней, цепляясь когтистыми лапами за те же выступы, и его перепончатые крылья, ещё не до конца окрепшие, хлопали за спиной, помогая удерживать равновесие. На гребне крыши они усаживались рядышком: мелкая, худенькая фигурка Си́л и поджарый, мускулистый подросток-энфилд, чья лисья морда уже начинала приобретать взрослые, более резкие очертания. И однажды, когда ветер дул с востока (от леса, принося запах прелой листвы и далёкого дыма) Айрон впервые попробовал планировать. Он оттолкнулся от конька крыши всеми четырьмя лапами, расправил крылья и прыгнул. Это не было падением, нет: энфилд именно спланировал, прочертив в воздухе неровную дугу метров на десять, прежде чем неуклюже приземлиться на все четыре лапы в мягкую кучу соломы. Сил тогда радостно зааплодировала, хлопая в ладоши, а потом скатилась вниз сама — просто съехав по скату крыши на спине, как с ледяной горки, и приземлившись рядом с ним.

Что касается самой кошкодевочки: да, перемены в ней происходили прямо на глазах, и я, признаться, не сразу их заметил, потому что видел её каждый день. Но однажды, когда она сидела на лавке возле кузни, свесив ноги и болтая ими в воздухе, а я проходил мимо с охапкой дров, мой взгляд упал на её хвост. Хвост, который ещё пару месяцев назад был пушистым, словно беличий, с длинной, чуть вьющейся шерстью, топорщившейся во все стороны, теперь стал совершенно иным. Он был гладким, как полированный обсидиан, с короткой, плотно прилегающей к коже шерстью, которая переливалась в свете закатного солнца глубокими, почти чёрными оттенками, но при этом на сгибах и вдоль позвонков проступали едва заметные, дымчато-черные пятна: точь-в-точь как у взрослого чёрного ягуара. Сам хвост стал длиннее и тоньше, потерял ту детскую пухлость, что была в нём раньше, и теперь двигался иначе: не просто болтался из стороны в сторону, как раньше, а изгибался волнами, плавно и грациозно, словно у неё появился дополнительный контроль над каждым мускулом. Я вспомнил, что читал в одном из трактатов о зверолюдах: у детей фелидов (кэфолков) хвост в младенчестве и раннем детстве покрыт мягким пухом (это называется «ювенильная опушка»), который постепенно сменяется взрослым покровом к началу подросткового периода. У кошачьих подвидов это происходит особенно резко: за какие-то две-три недели хвост полностью линяет, и на смену пушистой детской шёрстке приходит гладкая, атласная шерсть взрослого хищника. Сил вступала в этот самый подростковый возраст: возраст, когда зверолюды начинают обретать свои окончательные черты, и, глядя на неё сейчас, я уже мог представить, какой она станет через несколько лет: высокая, гибкая, с плавными, текучими движениями, с этими её огромными золотистыми глазами и гладким, мускулистым хвостом, который будет двигаться совершенно бесшумно.