Глава 11 Четверо
Я сидел на лавке в предбаннике, натягивая рубаху на ещё слегка влажное после помывки тело, и смотрел, как последний свет вечернего кристалла угасает за горизонтом, окрашивая небо в глубокие бордовые и фиолетовые тона, словно кто-то разлил чернила на влажном пергаменте. Аня уже постелила нам в доме, Гракх нежился последними волнами тепла в парилке от догорающих в печки углей. Ург Варг возился с последними углями в горне: он всегда дольше всех заканчивал работу, перепроверяя каждый инструмент по три раза. А людоволк Сергей с хобгоблиншей Скарлетт ушли в хлев проверить скотину перед сном. Воздух был густым и сладким от запаха сена, влажной земли и едва уловимого дымка из трубы кузни, который всё ещё поднимался в темнеющее небо тонкой, почти прозрачной струйкой. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как усталость последних дней (бесконечные заказы, подготовка к фестивалю, поглощение тон информации с книг, эксперименты с криомантией, ваятелями, кольчагами и электрогенерацией) потихоньку отступает, уступая место спокойной, почти блаженной умиротворённости. В такие моменты я особенно остро понимал, что мой хутор — это не просто место работы, а настоящий дом, моя крепость, моё убежище от всего внешнего мира с его интригами, Синдикатами и прочими опасностями.
А в трёх сотнях метров от моего забора, у кромки леса, что подступал к полю с западной стороны, в этот самый момент четверо не совсем чистых на руку авантюристов как минимум бронзового ранга лежали в высокой траве, пригнувшись так низко, что их силуэты почти полностью сливались с слегка пожухлой осенней растительностью. Если бы я в тот момент знал об их присутствии, если бы мог видеть сквозь темноту так же ясно, как днём, я бы заметил их сразу: Морта по кличке «Скряга», Лиру по кличке «Разбойница», Клыка без имени и лишь с дополнительным псевдонимом «Бродяга» и Грима «Жнеца». Но я ничего не знал и, насвистывая себе под нос какой-то незамысловатый мотив, поднялся с лавки и направился в дом, предвкушая горячий ужин и мягкую постель.
…
Морт, лёжа в траве, прижимался щекой к влажной земле и нервно покусывал травинку, чувствуя, как его сердце колотится где-то у горла. Он был невысоким, сухощавым мужчиной средних лет, чья фигура казалась ещё более сгорбленной из-за постоянной привычки сутулиться: не столько от природы, сколько от многолетней привычки прятаться, таиться, скрывать что-то ценное под своей потрёпанной одеждой. Его лицо, узкое и бледное, с заострёнными чертами и редкой щетиной на подбородке, напоминало морду крысы, а маленькие, бегающие глазки цвета болотной тины постоянно шныряли по сторонам, оценивая, прикидывая, высчитывая. Одет он был в стёганый гамбезон, местами протёртый до ниток, поверх которого был наброшен короткий кожаный плащ с множеством заплат и внутренних карманов: в каждом из них что-то позвякивало при движении. Главной мотивацией Морта, единственной его страстью и единственным божеством, которому он поклонялся, было накопление богатства. Он мечтал о том дне, когда сможет утонуть в золоте, зарыться в него с головой, как в перину, и никогда больше не беспокоиться ни о чём. Возможно, за этой жадностью скрывалась какая-то старая травма, детство в нищете, когда он, маленький мальчик из трущоб Аргониса, замерзал зимой и питался объедками с помойки, но Морт никогда не говорил об этом вслух. Он вообще не любил говорить о прошлом. Ему нравилось думать о будущем: о том самом, в котором он, наконец, станет богатым. И этот хутор, по его расчётам, мог приблизить это будущее на несколько лет.