Мельница. Я таки решился. Эта мысль зрела во мне давно, с тех самых пор, как я впервые увидел ветряные мельницы на окраине Аргониса, — высокие, приземистые башни с огромными, медленно вращающимися крыльями, похожими на скелеты гигантских птиц. Они мололи зерно в муку для всего города, и я, помнится, ещё тогда подумал: «А почему бы и нет?». В конце концов, ветра у нас хватало — открытая равнина с двух сторон участка продувалась насквозь в любое время года. Зерно мы скоро будем выращивать (пшеницу, рожь, овёс) и молоть его самим, а не возить в город и платить мельникам десятую часть мукой, было бы куда выгоднее, сами ещё заделаемся этим мельником для соседей. К тому же, мельницу можно было использовать не только для зерна. Известняк, который я нечаянно добыл на дальнем краю участка, нужно было дробить и молоть в пыль для удобрений и строительных смесей. Некоторые руды, если их хорошо измельчить, плавились легче и быстрее. Даже глину для кирпичей можно было бы просеивать через мельничные сита, отделяя мелкую фракцию от крупной. В общем, пользы от мельницы была тьма.
Все чертежи я давно уже переписал из Библиотеки Висячих Садов, где я провёл немало часов, корпя над старинными фолиантами и свитками. Тамошние книги содержали подробнейшие описания ветряных мельниц всех мастей: от простых однокрылых, что ставили крестьяне на отшибе, до сложных многокрылых конструкций с поворотным механизмом и системой шестерён, позволявшей передавать вращение на несколько жерновов одновременно. Так как, я намеревался добывать ей не только механическую энергию, я выбрал максимальный вариант — восьмикрылую мельницу с горизонтальным валом и четверкой каменных жерновов, достаточно мощную, чтобы молоть не только зерно, но и известняк с минералами. Чертежи были аккуратно перерисованы на плотную желтоватую бумагу и свёрнуты в тугой рулон, который я хранил в мастерской, в ящике с самыми ценными инструментами.
Тем временем, пока кирпичи обжигались, а Тимохина бригада стучала топорами у курятника, я позволил себе небольшую передышку. Позднее осеннее светило стояло в зените, и его лучи, пробиваясь сквозь лёгкую дымку облаков, заливали наш участок ровным, тёплым светом, от которого хотелось жмуриться и никуда не спешить. Я стоял у курятника, опершись локтями на верхнюю жердь ограды, и любовался серебристыми курами, что ходили по маленькому огороженному участку.
Куры у нас были не простые — серебристые ланграны, особая порода, которую Аня выменяла у заезжего торговца на ярмарке, так как соседка согласилась отдать за серебро лишь несколько своих кур. Их оперение и впрямь отливало серебром: каждое пёрышко, особенно на спинке и крыльях, было не просто серым или белым, а имело характерный металлический блеск, словно его присыпали тончайшей серебряной пылью. Когда куры двигались, этот блеск переливался, создавая впечатление, что по земле ходят живые слитки серебра. Они были не самыми крупными, но очень подвижными: постоянно что-то искали в траве, разгребали землю сильными, когтистыми лапами, издавали негромкое, мелодичное кудахтанье, больше похожее на воркование голубей, чем на привычный куриный гомон. Я заметил, как одна из куриц, самая бойкая, выклевала из земли какого-то червяка и, гордо задрав голову, отбежала в сторону, преследуемая двумя товарками, которым тоже хотелось полакомиться.