Ург Варг и Сергей подошли ко второму.

— Дай я, — сказал людоволк, и в его голосе прозвучала какая-то усталая, почти отцовская интонация.

Сергей присел на корточки рядом с кобольдом. Тот посмотрел на него снизу-вверх, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на понимание. А может, мне это только показалось. Людоволк одним быстрым движением вонзил клинок в основание черепа, туда, где позвоночник соединяется с головой. Кобольд дёрнулся, издал короткий, булькающий звук и обмяк. Его тело расслабилось, и выражение муки на его лице сменилось пустотой. Сергей вытер клинок о лохмотья кобольда и поднялся.

— Всё, — сказал он.

Я кивнул и отвернулся, переводя взгляд на другой угол пещеры. Там, под обрушившейся частью свода, лежала вторая рогатая «крыса». Она была придавлена обвалившимися сталактитами — массивными каменными сосульками, что сорвались с потолка. Один из них, самый крупный, придавил ей заднюю часть туловища, а несколько поменьше засыпали спину и шею. Она лежала на боку, и её грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась. Из-под камней сочилась кровь: много крови, целая лужа, которая медленно растекалась по каменному полу, смешиваясь с пылью и грязью. Пелена безумия, что застилала её глаза, спала. Теперь в них было что-то другое. Осознание того, что она умирает. Её дыхание было хриплым, тяжёлым, и с каждым выдохом из её пасти вырывался слабый, едва слышный стон. Она смотрела на меня, и в её глазах, тёмных и влажных, я видел, как угасает её жизнь. Медленно, неотвратимо, словно свеча, у которой закончился воск.

Я подошёл ближе. Её шерсть, покрытая засохшей грязью и кровью, топорщилась клочьями. Рога, изогнутые и острые, были покрыты сетью мелких трещин (один из них был сломан уже давно). Из приоткрытой пасти виднелись длинные, острые клыки, пожелтевшие от времени и дурной пищи. Она пахла мускусом, кровью и страхом. Её глаза следили за мной, и в них также, как и у других не было злобы: только усталость и какое-то почти человеческое страдание.

Я не колебался. Разумных или полуразумных существ я убивал уже не в первый раз. Но впервые я делал это подобным образом. Это было не сражение: это была казнь, или, если угодно, милосердие. Всё зависело от того, с какой стороны посмотреть.

Я поднял посох. Магия земли отозвалась на мой призыв, и один из обломков камня, лежащий у моих ног, дрогнул и поднялся в воздух. Это был кусок гранита размером с мой кулак: неровный, с острыми краями, покрытый пылью. Я сжал его своей волей, спрессовал, уплотнил, превращая в ту самую конусообразную пулю, что уже сослужила мне службу сегодня. Камень завис в воздухе на уровне моих глаз. Я мог видеть каждую его грань, каждую трещинку, каждую прожилку кварца, поблескивающую в сумраке пещеры. Затем я развернул его остриём к цели и, прицелившись, выпустил.