Теперь у нас была минутка-другая, чтобы отдохнуть и подумать у разгоревшейся картины. Мы расселись вокруг костра, каждый на своём месте. Гракх опустился на корточки, прислонившись спиной к стволу дерева, и положил копье рядом с собой. Его глаза, немигающие и внимательные, отражали пламя, и в них плясали оранжевые отблески. Ург Варг сел прямо на землю, скрестив ноги, и положил топор на колени. Его лицо, раскрасневшееся от жара костра, было спокойным и задумчивым. Сергей пристроился на поваленном бревне, вытянув ногу, и с видимым облегчением снял сапог, чтобы дать отдых уставшим ступням.

Все достали свои припасы с водой, что взяли с собой в этот небольшой поход. Гракх пил из большой кожаной фляги, жадно, большими глотками, и вода стекала по его подбородку, оставляя влажные дорожки на чешуе. Ург Варг пил медленно, смакуя каждый глоток, и его адамово яблоко мерно двигалось вверх-вниз. Сергей отхлебнул из своей фляги, сполоснул рот и сплюнул в сторону. Я тоже сделал несколько глотков из своей фляги: вода была тёплой и отдавала кожей, но сейчас мне было всё равно. Я чувствовал, как влага разливается по телу, утоляя жажду и возвращая немного сил.

Затем мы перекусили. У каждого был свой паёк: у меня — полоска вяленого мяса, кусок чёрствого хлеба и головка лука; у Гракха — сушёная рыба, выловленная когда-то Сил, которую он грыз прямо с костями, с хрустом размалывая их своими мощными челюстями; у Ург Варга — кусок копчёного кабаньего сала, который он резал своим ножом на тонкие ломтики; у Сергея — лепёшка из какой-то серой муки и пара варёных яиц.

Я сидел на поваленном бревне и смотрел на пламя. В одной руке у меня был кусок вяленого мяса, в другой — фляга с водой. Мясо было жёстким, солёным, с прожилками жира, который приятно таял на языке. Я отрывал от него небольшие куски зубами и медленно жевал, запивая тёплой, отдающей кожей водой. Вкус был простым, грубым, но сейчас, после всего, что мы пережили, эта еда казалась мне вполне себе ничего.

Быть может, всё дело в моём «совином» кольце, что успокаивало мой разум. Я чувствовал его тяжесть на пальце. Оно холодило кожу даже сейчас, в жарком мареве костра, и эта прохлада, казалось, проникала глубже, в самые мои мысли, разглаживая их, успокаивая, словно рука матери, гладящая по голове. Благодаря этому кольцу я мог сидеть здесь, в двух шагах от горящих трупов, и спокойно жевать свой ужин, не чувствуя ни тошноты, ни отвращения, ни того липкого, холодного ужаса, что, наверное, должен был бы испытывать любой нормальный человек тринадцати лет или же почти любой взрослый из моего старого инфантильного мира. А мой разум был ясен и холоден, как сталь моего клинка.