Но теперь он был иным.

Не давящим, не путающим мысли и сводящим с ума, а тихим, почти интимным, словно кто-то сидел у самого моего уха и нашёптывал слова на языке, которого я не знал, но каким-то образом отдаленно понимал. Шёпот был похож на шорох осенних листьев, на звук песка, пересыпающегося в песочных часах, на эхо далёкого водопада, доносящееся из глубины пещеры. Он не пытался меня атаковать, не пытался проникнуть в мой разум силой, а скорее приглашал, манил, как манит путника далёкий огонёк в ночи, обещая тепло и уют, но не гарантируя безопасности.

И я, движимый любопытством, ментально шагнул в этот шёпот.

Мир вокруг меня исчез. Кузня, наковальня, Гракх и Ург Варг, стоявшие у дверей, Скарлетт, застывшая с тревогой в глазах, — всё это растворилось, словно рисунок мелом на доске, который стёрли мокрой тряпкой. Вместо этого я оказался в том самом пространстве пурпурно-ало-розовой туманности, которое едва не поглотило меня в первый раз. Но теперь всё было иначе. В прошлый раз я был здесь беспомощным зрителем, запертым в собственном кошмаре, неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже мыслью. Меня тащило сквозь этот туман, как щепку в водовороте, и я не мог ни сопротивляться, ни управлять движением, ни даже понять, где верх, а где низ. Сейчас же я стоял (или, скорее, парил), но стоял твёрдо, ощущая под ногами невидимую опору, и туман вокруг меня был не враждебным, а скорее нейтральным, как чистая страница книги, ожидающая, пока автор напишет на ней первые строки.

Я огляделся.

Пространство было огромным, бескрайним, и в то же время я чувствовал его границы: не физические, не стены или края, а некие ментальные пределы, за которыми начиналось что-то другое. Туман клубился вокруг меня, переливаясь оттенками пурпурного, розового, сиреневого, фиалкового, и в этих переливах мне чудились какие-то образы: то ли лица, то ли пейзажи, то ли фрагменты воспоминаний, которые мне не принадлежали. Я чувствовал, что это пространство связано с орихалковым перстнем, с самой его сутью, но также я ощущал невидимую нить, тянущуюся куда-то вдаль, в глубину, туда, где туман становился гуще и темнее, приобретая оттенок запёкшейся крови. Там, в этой глубине, было что-то ещё: нечто гораздо более древнее, более масштабное, более могущественное, чем этот маленький кусочек орихалка, который я переплавил в своей печи. Я не мог разглядеть это нечто, не мог даже представить его форму или размеры, но я чувствовал его присутствие, как чувствуешь присутствие огромного зверя в тёмной пещере, даже если не видишь его глаз и не слышишь его дыхания. Оно спало (или, по крайней мере, пребывало в каком-то состоянии, похожем на сон), но я знал, что если его/их разбудить, то последствия будут катастрофическими.