И тут я начал отдалённо понимать, нащупывать суть.
Понимание пришло не как озарение, не как вспышка молнии, озаряющая тёмную комнату, а скорее, как медленный рассвет, когда первые лучи солнца, постепенно разгоняют ночной мрак, и ты начинаешь различать очертания предметов, которые раньше казались бесформенными тенями. У орихалка действительно была воля: не разум в человеческом понимании, не сознание, не эго, а некая примитивная, инстинктивная сила, похожая на волю растения, которое тянется к свету, или на волю реки, которая прокладывает себе путь к морю. Эта воля была искажённой, фрагментированной, лишённой чёткой цели или направления, но она существовала, и она была сильной. Орихалку не нравилось, когда его добывали из земли, вырывали из привычной среды, уносили куда-то, плавили, перековывали, превращали в нечто иное. Он сопротивлялся не из злобы, не из ненависти, а из чистого инстинкта самосохранения, как сопротивляется дикий зверь, которого загнали в угол. И когда я в первый раз попытался применить к нему свой дар, когда я соприкоснулся своей душой с этой примитивной, инстинктивной волей, произошло столкновение, и орихалк атаковал меня в ответ, пытаясь защититься, пытаясь отбросить чужака, вторгшегося в его суть и нечаянно связав мой разум с чем-то опасным.
Но теперь всё было иначе. Теперь у меня была хорошая защита: пять единиц ментального барьера, усиленные моими новыми артефактами и новым уровнем понимания. Воля орихалка, которая в прошлый раз казалась мне ураганом, теперь ощущалась как лёгкий ветерок, неспособный причинить вред. Я мог спокойно находиться в этом пространстве, изучать его, понимать его природу, и чем дольше я здесь находился, тем яснее становилась картина. Я даже, кажется, начал различать что-то вроде структуры: не физической, а скорее ментальной, как архитектуру сна, которую можно менять усилием воли, если осознаёшь, что спишь.
Также я почувствовал некое беспокойство снаружи, потом ненадолго частично вынырнул из него, не открывая глаз, поднял руку в успокаивающем/останавливающем жесте, что, мол, «со мной всё нормально» и вернулся в этот мир алых грёз.
И ещё я осмыслил кое-что важное. В прошлый раз, когда я столкнулся с орихалком и едва не сошёл с ума, я не просто вторгся в его суть: я разбудил что-то. Тот самый глаз, который я видел в своём кошмаре, не был галлюцинацией или порождением моего воспалённого разума. Это было нечто реальное, нечто, что дремало где-то в глубине орихалка, или, скорее, в том самом древнем и масштабном нечто, с которым орихалк был связан невидимой нитью. И я, сам того не желая, потревожил этот сон. Глаз приоткрылся совсем чуть-чуть, на долю секунды, но этого хватило, чтобы едва не уничтожить мой рассудок (бронзовый венец принял на себя весь тот краткий удар). Сейчас я чувствовал, что глаз снова закрылся, снова погрузился в дремоту, но он всё ещё был там, в глубине, и он был опасен. А ещё и то, что он там, далеко за узким «мостом», был далеко не единственным обитателем.