«Хочется и оттолкнуть тебя, чтобы не смела приближаться, и пристегнуть наручниками, чтобы не вздумала сбежать слишком далеко» . Я не позволю Семенову сбежать.

— Наручники, — уверенно заявляю я и встречаюсь с Макаром серьезным взглядом. — Мне нужны наручники.

«Этого не было в плане» — посмеивается надо мной Ри.

Не было. Но кто сказал, что мне нельзя импровизировать? Хотя, судя по удивлению Мищенко, именно он мне сейчас об этом и скажет. Он оказывается предсказуемым до смешного:

— Это спецсредство вообще-то, Алин. Они под строгим учетом. Я не могу разбрасываться такими вещами.

— Ты только что говорил, что хочешь помочь? — Я подаюсь вперед, не дав ему отвести взгляд. — Ты себя переоценил?

Молчаливая борьба, которую Мищенко ведет сам с собой, видна невооруженным взглядом. На одной чаше весов долг, присяга и правила, а на другой желание помочь и вера в то, что я действую во благо. Еще до его ответа я знаю, что тот, кто работал под началом Семенова сделает верный выбор.

— Хочу. — Он решительно встает, и достает из сейфа блестящие оцинкованные браслеты. — Подожди только, сейчас ключ от связки отцеплю.

— Ключ не нужен, Макар.

Он замирает и спустя секунду на его лице проступает понимание — медленное, но неизбежное.

— Подожди… ну когда-нибудь он же тебе понадобится…

Не уверена. Будущее сейчас кажется как никогда зыбким и неопределенным. Есть лишь одна дата, которая всё определит, а за ней — пустота, неизведанный открытый космос.

— Двадцать четвертого апреля возьми его с собой во Владивосток. Ну и сам, тоже приезжай.

Он в конце концов всё узнает. Этот город слишком маленький, чтобы в нем можно было хранить хоть какие-то секреты. Князев умудрился хранить свой целый месяц лишь потому, что до последнего вообще никому его не рассказывал. У меня нет такой роскоши. И месяца тоже уже нет.

Спустя полчаса я выхожу из отдела. Наручники уже лежат на дне сумки, а на губах играет улыбка. Странное чувство. Я давно не улыбалась так легко и беззаботно, словно стальной обруч в груди, к которому я за последний год успела привыкнуть, ослабил давление. Чем больше я делаю для этого дурацкого плана, тем сильнее вера в то, что он сработает и Костя останется со мной. Каждое новое действие — ступенька, и я поднимаюсь по ним всё выше, почти не боясь оступиться.

«Надежда — это хорошо, Ли, — произносит сестра, и в её голосе — предостережение, тёплое, почти материнское. — Только помни, что чем выше поднимешься, тем больней падать».

Это мне известно и без нее, потому что я уже падала год назад с высоты. Но разбившись вдребезги больше всего на свете хочу взобраться на нее снова. Потому что ощущение спокойствия и уверенности от присутствия рядом правильного человека никакой боли не стереть.