— Всего один, — криво усмехается он, а солнечные лучи золотом путаются в его волосах. — Это тебя нужно благодарить за завтраки, которые ты готовила для меня в Меркурии.

От волнения тарелки едва не выскальзывают из рук, и я оставляю их на столешнице от греха подальше. С трудом пытаюсь сохранить на лице равнодушное выражение, но получается плохо:

— Значит, ты знал? И давно?

— С первого дня. — Усмешка исчезает с его губ, а во взгляде появляется что-то теплое, искреннее, чему я не могу подобрать определения. — Боялся, если скажу, ты перестанешь. Спасибо, Мальвина.

От услышанного снова хочется расплакаться. Трепещущее в ненужной надежде сердце успело разобрать в словах косвенное признание, что эти несколько недель Косте было со мной хорошо и он не захочет уходить. Вот только ничто не мешает ему сказать об этом прямо. Отворачиваюсь к посудомойке, скрывая непрошенные чувства, а слезы, подступившие к глазам, так и остаются где-то под веками.

Судя по шагам за спиной, Семенов уходит переодеваться, и я, наконец, спокойно выдыхаю. Для чего бы он ни приходил сегодня, делать этого не стоило. Это утро навсегда останется на сердце незаживающим шрамом. Я ведь наш завтрак теперь до последнего вздоха вспоминать буду. Провожу ладонью по лицу, стирая одновременно досаду и усталость.

Весь этот месяц я всё делала не так. Не сказала и не сделала чего-то по-настоящему важного. Ничего не изменила. Не справилась. Вместо того, чтобы рискнуть сделать последний рывок, обессилела и сдалась. Самой тошно от собственной слабости, но принять поражение в моем случае, когда на борьбу больше нет сил — объективно самое правильное из решений. Иногда лучше перестать биться о закрытую дверь до того, как окончательно разобьешь голову.

Поэтому на появление в кухне Семенова в расстегнутой рубашке я реагирую почти безразлично. Вытираю о полотенце руки и тянусь к пуговицам, приказав себе не думать о нем, больше ни на что не надеяться и в идеале не дышать, чтобы аромат метели, сандала и дыма не сбивал с толку. Но он сбивает, пробирается в легкие, сводит с ума. Зажмуриться бы, чтобы не смотреть на жилистую шею с темной полосой от сорванной цепочки, но я просто упираюсь невидящим взглядом в Костино плечо, избрав его наиболее нейтральной и не почти не беспокоящей частью тела.

Пальцы все равно дрожат и не слушаются. Злосчастная пуговица на вороте снова и снова выскальзывает, не собираясь поддаваться. Словно это не у Семенова протез, а у меня, причем вместо обеих рук. В очередной раз упустив пуговицу, я чертыхаюсь, и Костя осторожно поднимает мое лицо за подбородок, заставив на себя посмотреть.