«Костя останется с тобой, а меня отпусти», — просит Ри, когда я доливаю в опустевший бокал еще немного.

Я ждала этой просьбы, но глаза всё равно застилает пеленой слез. Больше не будет в моей голове ее голоса, не будет дурацких советов и мудрых наставлений, но теперь рядом со мной есть тот, кто поможет заполнить эту пустоту, поэтому как бы мне ни хотелось уговорить сестру остаться, я выполняю обещание.

— Иди. Но когда-нибудь мы обязательно встретимся.

Хочется верить, что где-то там, куда души отправляются после смерти, мы еще сможем поговорить. Мне ведь и без того страшно повезло: не каждый имеет возможность в последний раз сказать тому, кто навсегда ушел, как сильно его любил. И я говорю. Много-много раз, пока не перестаю ощущать присутствие Ри в своей голове. Она уходит. На этот раз навсегда.

Костя тут же оказывается рядом, словно тоже каким-то образом ощутил момент ее исчезновения. Подает руку, помогая подняться с плит, и прижимает к себе. Гладит по подрагивающей спине, целует мокрые от слез щеки, растирает ладонями плечи, открытые платьем:

— Ты совсем замерзла, Мальвина.

Я понемногу успокаиваюсь, часто дышу, уткнувшись в его расстегнутый ворот. Согреюсь в машине. Семенов и сам в рубашке, но солнце светит совсем по-весеннему. Блики сотен солнечных зайчиков разбежались от каждой грани огромного сапфира на моем обручальном кольце по отполированному граниту памятников.

— Поехали, — прошу я и отстраняюсь, чтобы допить остатки шампанского и разбить бокал — на счастье. С кладбища все равно ничего нельзя уносить с собой.

Второй бокал остается полным у надгробия, имя на котором почти моё, с разницей всего в одну букву. В моей душе никогда не вырастут одуванчики, но, кажется, расцветают розы. Розовые, как у шиповника Мартин Фробишер. Такие же, какие я буду приносить сюда столько, сколько сама буду жить.

Не оглядываюсь, когда мы идем к припаркованному у ограды кладбища Гелендвагену. Я еще не раз вернусь сюда, но остаток сегодняшнего дня только наш. Костя держит меня за руку, поглаживая большим пальцем центр ладони, внутри искрят пузырьки шампанского, и мне как никогда хорошо и спокойно.

— Давай ключи, — вздыхает он, останавливаясь у пассажирской дверцы. — Не сядешь же ты за руль в таком состоянии.

Не уточняю, в каком таком состоянии. Сознание непривычно ясное и чувствую я себя почти трезвой. Но Костя, исполняя данное мне обещание, сегодня не пил вовсе. Да и вообще, его желание снова сесть за руль я поддерживаю обеими руками, поэтому ключи отдаю и когда Семенов открывает передо мной дверь, покорно устраиваюсь на пассажирском.