— Так просто? — я сажусь, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Елисей из тех людей, которые вертят этот мир своей неуемной энергией и заразительными улыбками. Семенов такой же. И Ри. Была. — Значит, я могла не приезжать?

— Нет, ты молодец, что приехала. — Он смотрит на меня с хитринкой. — Потому что моя жена теперь должна мне желание. Ну и у твоей крысы всё хорошо, если тебе вдруг интересно.

Шуша. Мне становится стыдно, что в водовороте последних дней я совсем забыла про белую крысу, которую оставила Савелию. Глупый, но такой родной комочек шерсти.

— Я рада, — говорю я, и это чистая правда. — Передай Савке спасибо.

— Передам.

Князев не торопится. Он говорит об Анисе и о том, что они назвали дочь Верой. О дне рождения Савелия. О деле Тихомирова и о том, что дал указания искать группу. Об оперативниках, которые сейчас по его выражению «землю носом роют». Елисей будто специально подбирается близко-близко к упоминанию Семенова, но ни разу не произносит его имени.

Это вызывает глухое раздражение, застрявшее неприятным комом в горле, где-то между ключицами. Я приехала сюда, боясь услышать о Косте, а теперь жажду этого упоминания больше всего на свете. Прощаюсь резко, не дослушав. Встаю, говорю, что мне пора, что в Меркурии ждут дела. Князев не удерживает. Только смотрит на меня из-под очков, и я чувствую его взгляд покалывающими мурашками на спине.

У меня нет причин оставаться. Ситуация с Вертинской разрешилась благополучно, и я должна уехать. Чем скорее, тем лучше. Похвастаться отцу, что решила проблему одним щелчком пальцев, быстрей и лучше, чем его хваленый Корсаков. А Костю я отпустила. Смирилась что он выбрал не меня. Пусть будет счастлив так и с той, с кем считает нужным.

И всё же, у двери я останавливаюсь. Если не спрошу сейчас — не спрошу никогда. И буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Как дела у Семенова? — спрашиваю я, и мой голос звучит так ровно, будто я о погоде или планах на выходные спросила.

Не оборачиваюсь, чтобы не выдать эмоциями, что Костя до сих пор мне небезразличен. Не перенесу ни жалости, ни сочувствия.

— Почему ты интересуешься? — Князев не удивлен. Кажется, он ждал этого вопроса.

— Просто хочу знать, что он жив-здоров. Что у него всё хорошо.

Стою спиной к нему и напряженно слушаю, как Князев молчит. Секунду. Две. Десять. Почти минуту. Приходится обернуться и лишь тогда Елисей тихо и серьезно произносит:

— А если не хорошо?

Закрываю глаза. Сердце пропускает удар, потом начинает биться так часто, что я чувствую пульс в висках. Вот она — еще одна причина задержаться.