— Чем Костя занимается сейчас? — осторожно спрашиваю я, и прежде, чем ответить Ксения задумчиво жует край нижней губы.

— Сложно подобрать определение. Он вообще ни с кем не общается. Даже с Савкой теперь видится редко.

Очевидно, «ни с кем» не касается Светочки. Но я малодушно радуюсь, что он хотя бы сюда явился без нее. В её присутствии нам вряд ли удалось бы поговорить, а так есть шанс.

Я не подхожу ближе. Моя собеседница вскоре уходит, вовлеченная в новый разговор, а я стою в стороне, пытаясь понять, что с Семеновым не так. Он ведь тоже за этот год должен был смириться, хоть немного. Но его взгляд рассеянный, отстраненный, будто мыслями он где-то очень далеко от шумной квартиры с повышенной концентрацией детей на квадратный метр.

Так проходит почти час. Я не тороплюсь. Понятия не имею, что скажу, когда мы окажемся лицом к лицу. Не знаю, зачем вообще пришла. Но я должна посмотреть ему в глаза, чтобы понять, что именно между нами произошло. Вина не может быть причиной. Отчаяние не может быть причиной. Что тогда?

Заметив, что Костя уходит на кухню, я выжидаю ещё минуту, тянущуюся, словно резиновая, и иду следом. Здесь куда тише, чем везде — шум праздника приглушен. Только Семенов стоит у раковины, наливая в стакан воду из фильтра. Нерешительно остановившись в дверях, я смотрю на его спину и напряженные плечи. Костя чувствует взгляд, оборачивается и замирает, а через мгновение стакан в его руке с треском разлетается и осколки сыплются на пол вместе с водой.

— Привет, — мой голос слишком тихий и надтреснутый, чужой.

Костя не отвечает. Смотрит, будто я привидение — как Ри, появляющаяся в моменты отчаяния, и исчезающая при попытке ее коснуться.

Не дождавшись ответа, я опускаюсь на корточки и начинаю собирать осколки — даю ему время собраться с мыслями, чтобы прийти, наконец, в себя и всё объяснить. Но Семенов молча, не глядя на меня, делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются, и это кажется нереалистичным, ненастоящим, как сон.

А потом в объяснениях отпадает необходимость. Потому что, в очередной раз опустив взгляд, я наконец понимаю. Я ведь всё это время смотрела Семенову в глаза, пытаясь найти ответ в них, а он крылся совсем не там. Он всё это время был в черной кожаной перчатке на Костиной левой руке. Прятался в неестественном движении пальцев и негромком механическом шорохе, возникающем, когда на затянутую в перчатку ладонь ложился очередной осколок.

От осознания у меня сбивается дыхание. Я привыкла думать, что Семенов просто винит себя и расстроен из-за потери работы. Но теперь получается, что его не уволили, а комиссовали. И Костя, всегда такой самоуверенный, всемогущий и неотразимый, не сумел смириться с неполноценностью.