Он поступил так же, как когда-то Василий Куприн, оставивший Доронину после потери ступни. Как мог Семенов зная эту историю, сделать то же самое с нами? Принять неправильный выбор за нас обоих? Сотни мыслей грохочут в голове одновременно и слишком сложно облечь в слова хоть одну:

— Костя…

Семенов резко поднимается, выбрасывает осколки в ведро. Не смотрит на меня. Сжимает и разжимает пальцы, и этот звук — тихий, металлический, чужой — режет по живому.

В голове целый рой вопросов, но я не могу задать ни единого, понимая, что Семенов сейчас в той самой бездне, в которую не так давно не дал рухнуть мне. И вытащить его оттуда не так-то просто.

Хочется одновременно и расплакаться, и обнять его — ему сейчас это очень нужно. Хочется обхватить его лицо ладонями и обозвать дураком и эгоистом, а потом сидеть с ним рядом среди осколков. Но я не могу позволить себе ничего из этого. Ри говорила, что жалости к себе Костя не простит, поэтому я жмурюсь всего на секунду, чтобы найти силы придать голосу отстраненности, а выражению лица — холодной невозмутимости. Откашливаюсь коротко и резко.

— Раньше ты был куда вежливее, Семенов, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё дрожит, как при десятибалльном землетрясении. Жалею, что актриса из меня так себе, но стараюсь изо всех сил, понимая: едва Костя уловит сочувствие, оттолкнет так, что приблизиться мне уже не удастся: — За год куда-то пропало «здравствуй, Алина» и «рад тебя видеть». Или что там еще положено говорить при встрече?

Семенов оборачивается. В его глазах — боль и злость. Не на меня. На себя и на ситуацию. Я слишком хорошо понимаю его чувства.

— Было бы лучше, если бы мы не встречались, — сухо отрезает он.

— Пожалуй, было бы, — соглашаюсь я, не сводя с него пристального взгляда. — Если ты говоришь о нашей первой встрече. Но у жизни странное чувство юмора. Мы встретились. И тогда, и сейчас.

Пытаюсь уловить в воздухе аромат осени — так всегда пах Семенов. Дышу глубоко и часто, но не ощущаю его. Есть совсем другой запах — холодного дыма и сырой земли, метели, сандала и резкого ветра, металла и только что выпавшего снега. А ещё — алкоголя. Кажется, виски или бренди. Семенов больше не осень, как я. Теперь он — зима. Лёд в его голосе подтверждает этот вывод:

— Я не верю в случайности, Алина.

Алина. Я была для него Мальвиной с самого первого дня, но с тех пор обидное прозвище из его уст успело стать для меня родным и приятным. Я была для него Линой — в моменты близости, когда не нужно было слов. Он никогда не называл меня полным именем и сейчас оно воспринимается как пощечина. Семенов снова меня отталкивает. Это просто один из способов.