Алина вскакивает и начинает ходить по комнате.
— А потом ты сказала, что хочешь удочерить ребёнка. Я обрадовалась. Думала, теперь всё закончится. Надеялась, что Сашка увидит, что у тебя уже своя семья, и успокоится. Но ты решила предложить ему пожениться. И сперва я даже обрадовалась. Мне-то казалось, что Саша не хочет детей. У вас же в браке детей не было, а за двенадцать лет брака отсутствие детей — тот ещё колокол. Так что я была уверена, что он тебе откажет.
— Поэтому ты поддержала меня?
— Я надеялась, что он тебя пошлёт, и ты начнёшь всё одна. Что он окончательно исчезнет из твоей жизни.
Я горько усмехаюсь.
— Но он согласился помочь.
— Да. И потом ты снова вышла за него замуж.
В её голосе появляется злость.
— Сначала я убеждала себя, что это формальность. Брак ради документов и удочерения, потом разбежитесь. Верила, что вы терпеть друг друга не можете. Но в тот день, когда ты примерила свадебное платье, я увидела, как он смотрит на тебя. Точно так же, как в школе, когда вы гуляли по парку за ручку.
— Поэтому ты снова написала про Веру? — догадываюсь я.
Ну, конечно. Мы с Сашкой стали терпимее друг к другу.
— Хотела посеять сомнение. Напомнить тебе, каково это — не доверять ему. Думала, одного сообщения хватит.
— И ты даже не проверила, где он находится? — недоверчиво уточняю я.
— Неа.
— Потому что была уверена, что я опять поверю?
Алина останавливается передо мной.
— Ты всегда мне верила.
— Больше нет.
Она вздрагивает, словно только сейчас понимает, что произошло, а потом резко отворачивается. По её щеке скатывается слеза, но жалости я не чувствую.
— Я хотела, чтобы ты ушла от него, — признаётся она. — Хотела, чтобы ты страдала так же, как страдала я всё это время. Чтобы он перестал смотреть только на тебя и наконец увидел меня. Но он не увидел. Даже когда тебя рядом не было.
— Это не любовь, — тихо говорит Дилара.
— Не тебе решать.
— Даже если это любовь, она не даёт права ломать чужую жизнь.
Алина вытирает щёку тыльной стороной ладони.
— Можете называть это как угодно. Мне уже всё равно.
Я поднимаюсь. Ноги дрожат, но голос звучит спокойно:
— Уходи.
— Оксана…
— Уходи из моего дома.
Она берёт сумку, лежащую возле дивана, но у двери останавливается.
— Я не прошу прощения, — спокойно говорит Селезнёва.
— Я бы всё равно не простила, — качаю головой, даже не повернувшись к ней.
— Я не жалею, что попыталась. Жалею только, что у меня ничего не получилось.
Последняя надежда на то, что передо мной старая добрая Алина, исчезает.
— Больше не появляйся у меня на глазах. Если ты ещё раз попытаешься вмешаться в нашу жизнь, я расскажу обо всём Саше и обращусь в полицию.