— Потому что у меня была сестра, — сказал он тихо. — Ее звали Исса. Ей было пять, когда я пришел из школы и увидел, как с нее снимают браслет. Я держал ее за руку, пока горел шрам. Она превратилась в дракона той же ночью. Мать сказала, что это болезнь. Отец сказал, что это позор. Меня отправили в интернат, и я узнал правду только десять лет спустя, когда увидел твою коробку в подвале.

Я молчала, потому что здесь нечего было сказать, и он это знал. Он наклонил голову, и я увидела, как у него дрогнули ресницы, и я впервые поняла, что он не умеет плакать, потому что его научили, что слезы — это тоже украденное имя, которое нельзя вернуть.

Я наклонилась и поцеловала его в шрам на лопатке, там, где была звезда, и он вздрогнул, и я почувствовала, как под моими губами его кожа стала горячей, а потом ледяной. Я отстранилась, взяла его руку, ту, которой он держал меня на лестнице, и положила ее себе на колено, и он не убрал, и я не убрала.

— Послезавтра в девять, — сказала я. — Ты придешь со мной в палату как частное лицо, без печати, без цепи, и ты скажешь наблюдателю правду про Иссу. Я не обещаю, что этого хватит, чтобы тебя не вычеркнули.

Я проснулась от его дыхания. Оно было ровным, глубоким, со свистом на вдохе, который появляется только у людей, наконец позволивших себе уснуть. Его голова лежала на согнутой руке, другая все еще лежала у меня на колене, и я чувствовала тяжесть его пальцев через ткань юбки. На стуле у двери висела его пустая цепь, моток тонкой меди, похожий на снятую кожу. Я осторожно переложила его руку на стол, подложив под пальцы чистую тряпицу, чтобы не отморозил, и пошла наверх.

В комнате Олли было тихо. Мальчик спал, свернувшись на боку, платок Роана все еще лежал у него на шее поверх ожога, и я видела в утреннем свете, что пятно больше не ползет к сердцу. Оно остановилось на полпути к локтю, край его стал четче, суше, как старая монета. Я наклонилась, положила ладонь ему на лоб, и он не проснулся, только вздохнул и поджал колени к животу, как котенок. Я задержала руку на минуту, считая удары. Пульс был ровный, шестьдесят с небольшим, для восьмилетнего мальчика с чужим ожогом почти нормальный. Я спустилась в кухню.

Там пахло лавандой от тряпицы, в которой лежал браслет Роана, и подгоревшей кашей, потому что я забыла про чугунок, когда мы сидели за столом. Я сняла кашу с огня, перелила в миску, поставила остывать, и пошла будить Марту. Экономка уже сидела в сенях на лавке, в руках у нее была связка ключей и тетрадь в кожаной обложке.

— Двенадцать браслетов, — сказала она, не поднимая глаз. — Я посчитала по описи Веры. Одиннадцать медных, один оловянный без гравировки. Двое детей без рисунка.