— Не сегодня, — сказала я тихо, и он разжал пальцы.

Мы вышли на крыльцо палаты. Секретарь смотрел в окно и делал вид, что не видит, как бывший инспектор короны ведет за собой женщину, которую час назад допрашивали в кабинете наверху. Марта ждала у калитки с подносом, закрытым полотном, и я поняла, что она несла чай не для Маркуса, а для нас, потому что она знала, что мы не сядем пить в его кабинете.

Роан забрал у нее поднос молча, и она отдала без вопросов. По дороге домой мы шли молча, и я считала его шаги, потому что считать чужие шаги легче, чем собственные. У калитки приюта Тиса отстала, потому что Брин позвала ее помочь с бинтами, и мы остались втроем: я, Роан и Ларс, который впервые за свою карьеру видел, как с живого человека сходит украденное имя, и расписался под протоколом против себя и против меня.

На кухне пахло хлебом и мазью от ожогов, и я поняла, что Нора уже сварила отвар для Олли. Роан поставил поднос на стол и сел на лавку у печи, и я увидела, как у него дрогнули плечи, когда он опустил руки. Он не сказал мне ничего, и я не сказала ему ничего, потому что между нами лежал лист с гербовой печатью, и этот лист был дороже любых слов, которые мы могли бы произнести.

Ларс сел за стол, раскрыл папку и начал писать протокол осмотра браслета № 2, и я слышала, как перо скрипит по бумаге. Роан смотрел на свои руки, и я видела, что на правой ладони у него кожа побелела там, где он сжимал цепь, пока мы шли через нижний город. Я подошла к нему, взяла его руку и разжала ему пальцы, и он не сопротивлялся, потому что у него не было сил, и потому что я была единственным человеком в этом доме, который имел право к нему прикоснуться.

Я нанесла ему мазь от ожогов на ладонь, и он закрыл глаза. Ларс поднял голову от протокола и посмотрел на нас, и я видела, как у него дрогнуло перо, потому что он впервые видел, чтобы целитель лечил не ожог от печати, а обычный ожог от собственных пальцев. Роан открыл глаза, и я увидела в них то, что видела у Тисы, когда она впервые перестала бояться, что ее снова предадут. Он взял мою руку, не сильно, и поднес к губам, и поцеловал костяшки пальцев, и я не отняла руку, потому что это был не поцелуй, а признание.

— Не уходи сегодня, — сказал он, и голос у него был хриплым. — Не про дом. Про меня.

— Я буду здесь, — ответила я. — Но руку заберу.

Он разжал пальцы, и я забрала руку, и он не стал ее удерживать. Ларс дописал протокол, и я расписалась в нем той же рукой, которой только что лечила ему ладонь. Роан взял у меня протокол, поставил свою подпись рядом с моей и положил лист на стол, под браслет, который остался лежать после прошлой ночи. Браслет и протокол легли рядом, и я поняла, что это первая вещь в этом доме, которая принадлежит ему и мне одновременно.