Марта принесла чай, и Нора принесла хлеб, и мы сели за стол вчетвером, и я впервые за три ночи поела, и это был самый простой ужин в моей жизни.

Я положила браслет на полку под зеркалом рядом с медным ключом, и он лег точно в пыльный прямоугольник, оставшийся от печати, которую убрали утром. Металл был теплым, будто его только что держали в руках, и от гравировки пахло хвоей и старой кровью, которую целительский палец умеет отличать от свежей. Я вытерла руки о передник и пошла в кухню, потому что там ждал Роан, и я знала, что он не ляжет спать, пока не получит от меня что-то кроме молчания.

Он сидел за столом, без рубашки, в одной нижней сорочке, и я впервые увидела его плечи без повязки и без ткани, только бинт на правом боку, где Марта прикрыла ему ссадину от лавки. Ларс ушел в палату с протоколом и обещал вернуться к утру с ответом наблюдателя, и теперь мы были в доме одни, если не считать спящих детей наверху и Норы, которая ушла к себе через двор.

Я села напротив него и налила себе остатки чая, который остыл, пока мы подписывали бумаги. Чай был горьким и слишком крепким, и я пила его, чтобы занять рот, потому что не знала, с чего начать разговор, который не был про дом и не был про детей.

— Покажи спину, — сказала я.

Он не спросил зачем, потому что между нами уже не осталось места для этого вопроса. Он повернулся на лавке, подтянул сорочку к затылку, и я увидела шрам от лопатки к пояснице, бледный, с рисунком еловой ветви, звезды и трех точек. Третья точка теперь была не точкой, а тонкой полоской, и я поняла, что печать ушла не до конца, а только до границы, которую он сам себе поставил.

— Второй раз из трех, — сказала я. — Третий раз будет завтра, если ты согласишься.

Он молчал, и я видела, как у него напряглись лопатки, потому что он ждал не ответа, а прикосновения. Я взяла мазь с полки, ту самую, от которой пахло лавандой и дымом, и провела пальцем по шраму от звезды к последней точке, и кожа под моим пальцем стала горячей, а потом прохладной, и я почувствовала, как у него под ребрами что-то сдвинулось, будто кость встала на место.

— Роан, — сказала я, и он обернулся, и я впервые назвала его по имени в этом доме не при Маркусе и не при Ларсе. — Ты понимаешь, что послезавтра тебя вычеркнут из реестра инспекторов, и что твой род не сможет выбрать тебе жену, и что совет будет решать за тебя?

— Понимаю, — сказал он.

— Тогда зачем?

Он смотрел на меня так, как смотрят на дверь, в которую стучат впервые за много лет, и я видела в его глазах то, что видела у детей на крыше: страх перед тем, что за дверью окажется не спасение, а очередной обман.