У ворот приюта нас встретила Брин. Она стояла у калитки, закутанная в шаль, и в руках у нее был сверток.

— Я подумала, — сказала она тихо, — что вам нужно поесть перед тем, как идти обратно. И принесла пирожков с капустой. Мои, с утра.

Я взяла сверток. Пирожки были еще теплые, и от них пахло домом, и я не сразу смогла сказать спасибо, потому что горло перехватило.

— Спасибо, Брин, — сказала я наконец. — Иди к печи. Марта заварила мяту.

Брин кивнула и пошла в дом. Я постояла у ворот, прижимая к груди сверток с пирожками, и смотрела, как Роан разговаривает с Ларсом о чем-то у крыльца. Ларс показывал ему лист, и Роан кивал, но глаза у него были пустые от усталости.

На крыльце вышла Марта с подносом, на котором стояли четыре чашки мятного отвара с медом и лежал кусок хлеба.

— Ешьте, — сказала она. — Обедать будете поздно.

Роан взял чашку, но не пил. Он смотрел на дом, и я поняла, что он считает окна, в которых горит свет. Наверху, в спальне второго этажа, горел один фонарь, и значит, Олли не спал. Я поставила пирожки на перила и пошла наверх.

В комнате Олли горел ночник, и мальчик сидел на кровати, обхватив колени. Платок Роана был повязан у него на шее поверх ожога, и мальчик прижимал к нему ладонь, как будто проверял, не расплылся ли он снова.

— Не спишь? — спросила я.

Он покачал головой. Я села рядом на кровать, посмотрела ему в глаза. Губы у него были синие, и я поняла, что он замерз.

— Ложись под одеяло, — сказала я. — Я накрою тебя.

Он не шевельнулся. Я стянула с себя платок, накинула ему на плечи поверх одеяла. От платка пахло Роаном, его чужими духами и лавандой, и Олли сразу перестал дрожать.

— Твое имя Олли, — сказала я тихо. — И больше я тебя не оставлю.

Он посмотрел на меня и впервые за два дня улыбнулся одним уголком рта. Не широко, почти незаметно, но я увидела. Я поцеловала его в макушку и встала.

На лестнице я столкнулась с Роаном. Он стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел на меня сверху. У него в руке была чашка, и пар от отвара поднимался ему к лицу.

— Он уснул, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Я слышал, как ты сказала его имя. Он тебе поверил.

Я хотела ответить, что он мне тоже поверил, но не сказала. Я протянула руку и забрала у него чашку, потому что она была слишком горячая для его пальцев.

— Пойдем вниз, — сказала я. — Нам еще возвращаться.

В кухне Марта мыла посуду, Ларс укладывал бумаги в папку. Брин сидела у печи и рассказывала что-то Норе, которая варила похлебку к ужину. Я подошла к столу, на котором лежала моя копия протокола, и перечитала требования. Они были написаны моей рукой, но выглядели как чужие. Слишком официально, слишком твердо.