— Я сказала — опусти.

Она дернула ворот вниз. Ожог открылся целиком: от левой лопатки почти до позвоночника, тонкий, красный, с багровой каймой, которая за ночь подобралась ближе к сердцу на толщину пальца. Я стиснула зубы. Если бы я смотрела на это вчера в лечебнице, мне бы хватило одного взгляда, чтобы понять, сколько осталось. Здесь я понимала это по тому, как девочка дышала, коротко, мелкими глотками воздуха, как птица в силке. С такой каймой у ребенка оставалось не больше двух суток до полного оборота, а ночью она бы уже не сошла вниз сама.

За моей спиной скрипнула половица.

— Не входите, — сказала я, не оборачиваясь. — Я лечу при вас. Не трогайте ребенка.

Роан остановился в проеме. Я слышала, как он снял перчатку с правой руки, как звякнула цепь печати о пуговицу куртки, как он сделал шаг назад, потому что не мог пройти мимо моих слов и не мог остаться на месте.

— Я не войду, — сказал он. — Считаю вслух. Секунды до нарушения.

— Считайте.

Я размяла чистец пальцами, нагрела мазь в горсти, приложила к ожогу и начала дышать. Не молитвой, не заговором, а тем простым целительским дыханием, которому меня учили в лечебнице и за которое теперь грозили отзывом лицензии. Воздух уходил в ткань, ожог под моими пальцами дрогнул, багровая кайма отступила на полпальца, и Тиса наконец вдохнула нормально, грудью, а не ключицами. Через минуту я перевернула чистец серой стороной, наложила свежий, прижала ладонью, и кайма остановилась. Еще через две минуты кожа под моими пальцами остыла, и я убрала руки.

— Хватит, — сказала я. — До утра продержится.

— Три минуты двадцать, — сказал Роан из проема. — Нарушение клятвы зафиксировано.

Я вытерла пальцы о тряпицу, обернулась и встретила его взгляд. Под глазами у него лежала синева, у рта залегла складка, которой вчера в палате не было, и я поняла, что он не спал эту ночь. Его рука с пером висела над раскрытым инспекторским журналом, и мне стоило бы отобрать у него этот журнал прямо сейчас, потому что мое имя в нем становилось оружием против меня, но я этого не сделала. Вместо этого я сказала:

— Записывайте. Целительница Форд, без свободной лицензии, лечение ожога третьей степени, ребенок Тиса, двенадцать лет. Поставьте время и подпись. И поставьте против моего имени пометку, что ребенок остался жив благодаря нарушению. Это тоже часть протокола.

Он опустил перо.

— Такой графы в журнале нет.

— Значит, будет.

Я подобрала кошелку, кивнула Тисе, чтобы она натянула рубашку, и пошла к выходу. Он отступил в коридор, и я прошла мимо него, и в узком проеме поймала запах его куртки: снег, железо печати и чужие духи, которые я уже узнавала по записке с гербом палаты. Он пах не собой, а той женщиной, чей платок с инициалами Р. К. лежал у меня в кармане передника. Я не подала виду, что узнала запах, но запомнила его точно: сладковатый, с нотой полыни, дорожной.