Внизу, в сенях, я остановилась и пересчитала в голове то, что у меня было. Кожаная папка с поддельным письмом у бедра, кошелка с травами через плечо, платок с чужими духами в кармане, и теперь — запись в инспекторском журнале против моего имени. На этом мои козыри заканчивались, и мне нужно было идти к Вере Тарн, пока инспектор считает минуты.

Но в кухне пахло печным дымом и подгоревшим тестом, и я поняла, что не уйду, пока не узнаю, кто ждал меня за столом. Вошла, сняла с гвоздя полотенце, вытерла руки, и только после этого посмотрела на Брин.

Она сидела за столом рядом с Норой, и обе молчали, и это молчание было из тех, в которые вслух не суются. Брин была в намокшем платке, по которому я поняла, что она шла не через двор, а через огород, по сугробу, и несла что-то под полой. На столе перед ней лежал ключ, медный, длинный, без бирки, с царапиной у бородки. Я узнала его: ключ от старой оранжереи, которую закрыли, когда в приюте перестали держать цветы. Брин не должна была иметь этот ключ. Вера Тарн не отдавала ключей никому, кроме меня, и я это знаю, потому что сама просила его вчера и не получила. Значит, Брин получила его не от Веры, а от кого-то, кто имел право входить в оранжерею без спроса.

— Он остался, — сказала я. — Инспектор остался ночевать. Сейчас спустится.

Нора перекрестилась на свой, кухонный лад, и Брин коротко кивнула.

— Я знаю, — сказала она. — Видела, как он вошел. Он снял перчатки в сенях, это хорошая примета.

— Ничего хорошего, — сказала я. — Он считает секунды.

— Пусть считает, — ответила Брин, и в голосе не было ни злости, ни страха, а была та сухая хозяйская решимость, которая в этом городе передавалась от вдов к вдовам через забор. — Вера просила передать, что не придет, пока он здесь. Она не сказала, что боится, но это и так было слышно. Сказала: пусть хозяйка сама. И вот ключ.

Я села на лавку. Колени у меня были тяжелые, и я впервые за утро поняла, что не ела.

— Дайте хлеба, — попросила я Нору.

Она встала, молча отрезала краюху, положила рядом чашку с теплой водой, в которой плавала мята, и не стала делать вид, что это не ужин для одной.

Я жевала и смотрела на ключ. Медь была темной, потертой, и эта царапина у бородки была похожа на ту, что я видела утром на руке Олли, когда он потянулся к печке. Я не была уверена. Я хотела быть уверена, но в этом доме от уверенности больше вреда, чем от ее отсутствия, и я давно это усвоила.

— Это от оранжереи, — сказала Брин, и голос стал ниже. — Под полом там люк. Вера показала мне, когда я в первый раз пришла жаловаться, что у внука увели имя. Она тогда думала, что я ничего не пойму. Я поняла. Под люком коробка, оловянная, в ней браслеты. Вера прятала их там, пока не пришла ты.