Под люком был сундук, обитый по углам жестью, и на крышке я нашла медную пластинку с выдавленным знаком приюта. Внутри лежала жестяная коробка, и в ней, на тряпице, пахнущей лавандой и железом, лежали браслеты. Двенадцать. Я считала вслух, чтобы сбить дыхание, и когда дошла до одиннадцати, на двенадцатом мои пальцы остановились, потому что гравировка была не стерта, а обожжена, и обожжена была не полностью. Узор читался: еловая ветвь, в центре звезда, по краям три точки. Я поднесла браслет к спичке и увидела, что одна точка оплавлена сильнее, чем другие. Этот браслет был сломан. А вторая его половина лежит в кармане у Роана Келя, и узор совпадает с ожогом на руке Олли, и это значит, что имя у Роана и имя у Олли — одно, и если я сложу половинки, мальчик заговорит, а инспектор потеряет голос в совете. Это не совпадение, это цена, которую кто-то уже заплатил.

Я положила браслет обратно, закрыла коробку, задвинула сундук, опустила крышку люка и присыпала снегом. Спичка догорела и обожгла мне пальцы, и я задула ее о мокрую варежку, и в тишине услышала шаги по двору.

Он вошел без стука, и я не обернулась, потому что в темноте оранжереи он мог прочитать по моей спине все, что я видела, и я не собиралась ему это отдавать. Он остановился у порога, и я услышала, как он снял перчатки.

— Я слышал, как скрипнуло, — сказал он.

— Это крыша, — сказала я. — Тут все скрипит.

— В приюте не крыша, — ответил он, и я услышала в его голосе ту ноту, которую он прятал с утра, когда считал секунды. — У вас в приюте скрипит все, кроме людей.

Я встала, отряхнула колени и повернулась к нему. В темноте я видела только его дыхание и блеск печати на груди. Печать пахла полынью, и я вспомнила, что платок в моем кармане пахнет тем же.

Я шла через двор первой, и он пошел за мной, и между нами было ровно четыре шага. В кухне пахло мятой и печеным хлебом, и Нора уже расставила три чашки, и крайняя стояла криво, потому что стол был старый и не хотел ровно. Я поправила ее локтем, и от этого жеста мне стало спокойнее, чем от всего, что я видела в оранжерее.

Тиса сидела на лавке, прижав колени к груди, и смотрела на дверь так, словно ждала не меня, а кого-то, кто должен был войти и назвать ее по имени. Олли стоял у печки, и его левая рука была спрятана в кармане, и я знала почему.

— Садитесь, — сказала я Роану. — Чай будете?

Он сел напротив детей, снял перчатки и положил их на колени. Пальцы у него были длинные и холодные, и он сжимал их так, словно пытался согреть, и это было первое человеческое движение, которое я увидела от него за весь день.