— Буду, — сказал он.

Я налила ему первому, и это было нарушением этикета, и Нора посмотрела на меня, и я ответила ей взглядом, и она отвернулась, и мы обе знали, что я делаю это не из уважения, а из расчета: инспектор должен чувствовать себя гостем, иначе он останется инспектором.

— Перекличка, — сказала я. — Тиса.

Тиса встала, выпрямилась и назвала прозвище, которым я нарекла ее утром, и голос у нее дрожал, но не от страха, а от усилия.

— Олли, — позвала я.

Олли не ответил. Он поднял голову и посмотрел на меня, и я увидела, как Роан подался вперед, и как его пальцы разжались над перчатками, и как он ищет в кармане журнал, и я положила ладонь на край стола, и он замер.

— Олли, — повторила я, — подойди.

Олли подошел. Я взяла его здоровую руку, перевернула ладонью вверх и показала Роану. Ожог шел от запястья к локтю, и рисунок был тот же, что на браслете из оранжереи: еловая ветвь, звезда, три точки по краям.

— Это его имя, — сказала я. — То, которое у него украли. И каждый раз, когда кто-то в этом доме произносит его вслух, ожог растет. Я не знаю, кто это делает. Но я знаю, что браслеты лежат в подвале приюта, и их двенадцать, а детей тоже двенадцать, и совпадение слишком ровное, чтобы быть случайным. И я знаю, что половина одного из браслетов лежит у вас в правом кармане куртки, инспектор. Покажите.

Роан замер. Потом медленно расстегнул карман и вынул на стол половину медного браслета. Узор на ней совпал с ожогом Олли до последней точки, и мальчик вздрогнул, и его рука дернулась к чужому металлу, и я перехватила его за запястье, и он не вырвался.

— Завтра, — сказала я, — вы при мне положите эту половину рядом с целой в коробке, и мы вернем имя одному ребенку. И вы запишете в журнал не нарушение, а имя. Иначе я сама его назову, и тогда ожог дойдет у него до сердца, и это будет на вашей совести, и вы это знаете, и я это знаю, и пусть палата потом разбирается, кто из нас прав.

Нора поставила перед Роаном чашку, и чай плеснул на блюдце, и он не заметил, потому что смотрел на руку Олли. Я впервые подумала, что он не врал, когда говорил, что приехал закрыть нарушения, а не детей.

— Перекличка закончится за этим столом, — сказала я. — А потом я пойду в подвал и пересчитаю браслеты сама. И вы пойдете со мной, потому что без вашей печати я не имею права вскрыть коробку. А вы не имеете права уйти из приюта, пока не убедитесь, что имена возвращены. Завтра в девять утра вы запишете в журнал первое имя. И я распишусь рядом. И мы пойдем по списку до одиннадцати. И двенадцатым будет Олли, и его имя вы произнесете вместе со мной, и я не отпущу вашу руку, пока кожа на его ожоге не остынет.