Из подпола поднялся Эйдан, младший, лет семи, с пригорелой коркой на щеке. Увидел цветы, остановился.

— Это что, — спросил он, — для мамы?

— Нет, — ответила я, — для бухгалтерии. Ступай к Норе, она зовет.

Он ушел, а я снова посмотрела на букет. Черемица пахла горечью и старым зерном, и я вдруг подумала, что дом Вейсс, конечно, знает, какие цветы ставить к воровскому письму. В нашем роду черемицу кладут в гроб тем, кто умер не своей смертью.

Я поставила чайник, вымыла руки, сняла с полки коробку с браслетами. Двенадцать обручей, каждый со своим ожогом, каждый с чужим именем, украденным у ребенка. Я отобрала двенадцатый, с еловой ветвью и тремя точками, и браслет с кольцом, который лежал отдельно. Положила их в кожаный мешочек, перетянула шнурком. Это была моя ноша, и я несла ее сама, как полагается хозяйке.

С улицы послышался стук подков. Телега остановилась у ворот. Ларс Вельт, молодой поверенный, которого я раньше видела только на пороге, соскочил на землю, в руке у него была кожаная папка.

— Илана Форд, — сказал он, — у меня подтверждение от палаты. Дом Вейсс официально потребовал передать под опеку двоих детей сиротского дома. Я должен зачитать бумагу и забрать подписи.

— Зачитайте, — ответила я и подвинула ему стул.

Он сел, развернул лист, начал читать ровным чиновничьим голосом: «Дом Вейсс, через поверенного, требует передать под родственную опеку двоих воспитанников приюта Вейн, а именно: Тиса, двенадцати лет, и Олли, восьми лет. Основание: дальнее родство через покойную Вейсс, урожденную Роук». Я стояла у стола, и у меня горело в груди. Эти имена были вписаны в мою книгу первыми, на одной странице с моими, когда я только пришла сюда с саквояжем и кожаной папкой.

— Ларс, — сказала я, и голос у меня был ровный, хотя внутри все дрожало, — дети не продаются. Я, как временная хозяйка приюта, отказываю в передаче. Внесите отказ в журнал палаты. Сегодня.

— Понимаю, — ответил он, не отрывая глаз от листа, — но дом Вейсс принес серебро. Тридцать монет. И просит передать до полудня.

— Я сказала, нет.

Ларс посмотрел на Роана, потом на меня, потом снова на лист. Я видела, как он сжал пальцы на пере, как у него чуть дернулась бровь.

— Хорошо, — сказал он наконец и записал отказ. — Я внесу в журнал. Дом Вейсс будет жаловаться в малый совет. У вас есть право обжаловать в течение трех дней.

— У нас есть три дня, — ответила я и улыбнулась впервые за утро, криво, не по-чиновничьи.

Роан шагнул ко мне, положил ладонь на стол рядом с моей, не касаясь. Я почувствовала тепло его руки через дерево и через собственную кожу. Он не сказал ни слова, но его молчание было громче любой подписи. Я не отодвинулась, и он это заметил. На столе лежал букет, который никто не захотел забрать, и я впервые подумала, что если дом Вейсс не получит этих детей, он пришлет кого-нибудь другого. Но это будет завтра. А сегодня я стояла на своей кухне, рядом с человеком, который только что подписался под моей правдой, и это было почти как прощение, хотя простить его было пока не за что.