— Пусть лежит, — сказал Роан, перехватив мой взгляд. — Я не хочу, чтобы ты несла его в дом.

— Я тоже не хочу, — ответила я и отвернулась.

Мы вернулись в кухню. Я поставила на стол таз с теплой водой, чистое полотно, баночку с мазью, которую варила сама из трав, что привезла Нора. Роан сел на лавку спиной ко мне, стянул рубаху через голову и положил ее рядом. Я увидела его спину, и у меня перехватило дыхание. Ожог начинался под левой лопаткой и тянулся вниз, к пояснице, узором, похожим на половину разорванного кольца. Края были старые, белые, но в центре кожа была красной и натянутой, будто ожог жил внутри него все эти годы и не хотел умирать.

— Не молчи, — сказал он, не оборачиваясь. — Если тебе больно смотреть, скажи. Я привык.

— Мне не больно смотреть, — ответила я. — Мне больно, что никто этого не сделал раньше.

Я вымыла руки, набрала в пипетку мазь, капнула на ожог. Он вздрогнул, но не двинулся, только пальцы на коленях сжались. Я работала молча, водила пальцами по рисунку, запоминая каждую линию, каждый завиток. Внутри меня поднималась злость, холодная и ясная: на тех, кто поставил ему этот браслет в детстве, на тех, кто не снял его потом, на весь род, который позволяет таким вещам случаться и делает вид, что не знает.

— Расскажи мне, — попросила я, не отрывая рук, — что ты помнишь. Из детства.

Он молчал так долго, что я подумала, он не ответит. Потом заговорил, и голос у него был другой, не чиновничий, а мальчишеский, сорванный.

— Мне было шесть. Я заблудился в лесу у нашей усадьбы, меня нашли через два дня. Нашли с браслетом на руке, который я не мог снять. Мать сказала, это отметка рода, что так положено. Я носил его до двенадцати, пока не сломал сам о камень, когда упал с лошади. Половину оставил себе, вторую потерял.

Я остановилась. У меня в коробке, в подвале, лежала половина браслета с ожогом Олли. Две половины, один рисунок. Я медленно вытерла руки о полотно, наклонилась к нему, заглянула через плечо. Он обернулся, и наши лица оказались близко, так близко, что я видела крохотный шрам у него на виске и каплю пота, скатившуюся по скуле.

— Роан, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, — твоя половина браслета. Она с тобой?

Он кивнул, не отводя глаз.

— Я поднимусь, принесу свою половину из подвала, и мы сложим их. Если рисунок совпадет с ожогом Олли, значит, твое имя когда-то уже пытались украсть. И не только твое.

Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то страшное и правильное одновременно. Потом протянул руку, осторожно, будто боялся, что я отдернусь, и коснулся моего запястья, там, где под рукавом все еще синел след от чужого ожога. Я не отдернулась. Я стояла, и его пальцы лежали на моем запястье, и я впервые подумала, что этот человек, которого я месяц училась ненавидеть, сейчас сидит передо мной полураздетый и ждет, пока я решу, соединять ли его сломанное имя с чужим, и от этой мысли мне стало так ясно и так страшно, что я сглотнула и отступила, чтобы не сделать ничего, о чем пожалею завтра.