— Сейчас вернусь, — сказала я и пошла к подвалу, чувствуя его взгляд между лопаток.

Люк в подвал поддался сразу, будто ждал меня. Я спустилась по узким ступеням, держась за стену, нащупала тряпицу с лавандой и вытащила коробку на свет. Крышка скрипнула, запахло медью и старой травой, и я перебрала обручи один за другим, пока пальцы не легли на сломанный край. Половина браслета, тонкая, с неровным разломом, легла в ладонь отдельно. Узор обрывался ровно посередине кольца и еловой ветви, с тремя точками на конце. Если приложить к ожогу на спине Роана и к ожогу на руке Олли, линии должны сойтисьсь, как ключ в замке.

Я прижала половину к груди и поднялась, заложив люк тряпкой. Наверху пахло хлебом и дымом, из кухни доносился голос Норы, она выговаривала Эйдану за мокрые колени. Я прошла мимо, Роан ждал у двери в сени, и я вдруг подумала, что он не двинулся с места, пока я была внизу, стоял и ждал, и от этой простой мысли у меня сжалось горло.

— Дай свою, — сказала я вместо приветствия и протянула руку.

Он сунул руку в карман штанов и достал вторую половину. Медь была темнее, заношенная от тела, с зеленцой на сгибе. Я положила обе части на лавку, подвинула поближе лампу, и мы склонились над ними одновременно, плечом к плечу, так что я чувствовала тепло его кожи через ткань рубахи. Края сошлисьсь с сухим щелчком. Кольцо замкнулось, еловая ветвь побежала по кругу, три точки легли точно напротив трех точек, и на месте разлома осталась тонкая медная нитка, почти незаметная, будто браслет никогда не ломался.

— Господи, — выдохнул Роан, и я впервые услышала в его голосе что-то кроме выучки.

— Не господи, а Вейсс, — ответила я, и собственный голос звучал злее, чем я хотела. — Это их работа. Одни и те же руки, один мастер, один рисунок.

Я подняла браслет, поднесла к лампе. На внутренней стороне, там, где медь была стерта от кожи, проступала гравировка, мелкая, почти нечитаемая. Я прищурилась, поднесла ближе, и буквы собрались в имя. Не мое, не Роана, чужое, детское, из тех, что в реестре приюта шли под номерами без фамилий. Я перевернула обруч, прочитала еще раз, чтобы не ошибиться, и почувствовала, как холодеют пальцы.

— Роан, — сказала я тихо, — тут имя. И оно не твое.

Он взял у меня браслет, долго смотрел, шевелил губами. Потом аккуратно положил на лавку и накрыл полотном, будто накрывал рану.

— Я носил чужое имя, — сказал он ровно, но я видела, как дрогнул кадык. — Двенадцать лет. И никто не сказал.

— Теперь скажу я, — ответила я. — Ты его больше не носишь. И никто из детей не будет.