— Не ковал, — сказал он. — Не мое.

— Мастер, — сказала я и шагнула ближе, так чтобы он видел мои руки, а не мое лицо. — У меня двенадцать детей с ожогами, которые совпадают с двенадцатью браслетами. Семь из них вашей работы, пять, может быть, тоже. Мне не нужна ваша вина. Мне нужно имя заказчика и запись в расходной книге.

Он сглотнул. Посмотрел на Роана, ища подмоги или запрета, и не нашел ни того, ни другого.

— Входите, — сказал он наконец. — Только снимите грязь с сапог, у меня тут чисто.

Мы вошли. В кузнице пахло углем, железом и потом. На стене висели щипцы, молоты, клещи, а на полке у окна стояла жестяная коробка, похожая на ту, что лежала у меня в подвале. Мастер снял фартук, сел на табурет и сложил руки на коленях.

— Я ковал, — сказал он глухо. — Мне принесли рисунок и заготовку. Я не спрашивал имен. У меня семья, и мне платили серебром.

Ларс вынул из папки копию расходной книги, развернул на колене и показал мастеру строку. Мастер прочитал, и у него побелели костяшки.

— Это моя запись, — сказал он. — Я думал, это для гильдии.

— Гильдия не покупает браслеты с детскими именами, — сказала я. — Кто принес заказ?

Мастер посмотрел на меня, потом на Роана, и я поняла, что он выбирает, кому продать правду. Роан стоял у стены, сложив руки на груди, и молчал. Его молчание стоило больше любого приказа.

— Женщина, — сказал мастер. — Из дома Вейсс. Она приходила с мальчиком-подмастерьем. Мальчик держал мерку, а она платила.

Я почувствовала, как у меня свело живот. Не от голода, от того, что имя заказчика оказалось женским, а значит, в схеме была та, кто умел приходить в приют и улыбаться детям.

— Как ее звали? — спросила я.

— Не знаю, — сказал мастер. — Мальчик знал. Она его звала Ларсом.

Я обернулась к Ларсу Вельту. Он стоял белый, как мел, и папка в его руках дрожала.

Ларс писал медленно, и я видела, как у него подрагивает кисть. Чернила расплывались по желтой бумаге, и мастер, не выдержав, подвинул к нему свою чернильницу, походную, медную, с гвоздем вместо пера.

— Сядьте ровно, — сказала я, и это прозвучало почти по-домашнему. — У вас клякса.

Он посмотрел на свою кляксу, и вдруг я заметила, что он не плачет. Он зло смеялся, без звука, одним ртом.

— Я думал, я честный, — сказал Ларс. — Я думал, я служу бумаге, а не людям. А мне просто принесли чужую работу и сказали, что это гильдия.

Я села рядом с ним. Не близко, на полшага, но впервые за этот день рядом, а не напротив. Его плечо дрожало, и я положила руку ему на предплечье, как кладут ребенку, когда у того болит живот.

— Подпишите, — сказала я. — Это не ваш грех. Это ваш выход.