Солнце только поднималось, и на дороге лежал тонкий лед. Роан держал вожжи в левой руке, правой опирался о борт телеги, и я видела, как у него на запястье, под рукавом, белеет старый шрам. Я знала этот шрам. Я видела его вчера на его спине, когда он показывал мне ожог. Он совпадал с браслетом, который я достала из подвала.

Я не спросила. Еще не время.

Дорога шла под гору, и нижний город открылся нам как на ладони: черепичные крыши, дым из труб, стена, у стены — кузницы. Я замерла, разглядывая вывески, и искала ту, о которой говорил Ларс. Медный браслет с гравировкой, над дверью — молот и клещи. Я нашла ее сразу, потому что вывеска была кривая, а на двери висел замок, который я могла бы открыть шпилькой.

Роан натянул вожжи.

— Приехали, — сказал он. — Илана, дальше я пойду с вами. Если мастер заупрямится, я поговорю с ним как свидетель, а не как инспектор.

Я кивнула. Слезла с телеги, не дожидаясь его руки, и мои ноги в старых башмаках по щиколотку утонули в мокрой грязи. Я посмотрела на свои сапоги, на грязь, и впервые за утро улыбнулась. Хорошо, что я не надела чистые. Чистая обувь в нижнем городе — это признак того, что тебя здесь обдерут как липку.

Ларс спрыгнул следом, отряхнулся и посмотрел на меня.

— Илана, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Если он откажется говорить, что мы будем делать?

Я достала из кармана кожаную папку, открыла ее и показала ему браслет.

— Мы покажем ему это, — сказала я. — И спросим, чей это заказ.

Я пошла к двери, и за моей спиной Роан встал на полшага, как человек, который готов подхватить, если я упаду. Я не упала.

Замок на двери кузницы был старый, с выбитым зубом, и я разглядывала его, прикидывая, устоит ли он против шпильки из моей папки. Роан положил ладонь мне на плечо, останавливая.

— Подождите, — сказал он тихо. — В нижнем городе не ломают двери. Здесь ломают тех, кто ломает двери.

Я убрала руку от замка. Он был прав, и это бесило.

— Тогда стучите, — сказала я. — Вы у нас сегодня свидетель.

Он постучал трижды, сухо, как чиновник. За дверью зашаркали, звякнула щеколда, и на крыльцо выглянул мастер: красные от жара глаза, кожаный фартук, на пальцах старые ожоги. Он посмотрел на меня, на Роана, на Ларса, и лицо у него сделалось таким, каким бывает у людей, которых будили из-за чужой беды.

— Закрыто, — сказал он. — Рынок в среду.

— Мы не за подковой, — ответила я и достала из папки браслет. — Я из приюта Вейн. У меня доверенность и свидетель. Вы ковали это.

Мастер посмотрел на браслет, и я увидела, как у него дрогнули губы. Он знал. Он знал еще до того, как я назвала дом.