А потом все становится еще хуже. Я начинаю с ней разговаривать. Не отдавать приказы, не бросать презрительные реплики. А именно разговаривать.

Этой ночью, после того как буря утихает, я лежу, закинув руки за голову, и смотрю в потолок. Она лежит рядом, повернувшись ко мне спиной. Тихая, словно ее и нет. Но я чувствую ее тепло.

— Сколько тебе полных лет? — спрашиваю я, нарушая тишину.

Она вздрагивает, видимо, не ожидав вопроса. Медленно поворачивается ко мне. В полумраке ее глаза кажутся огромными темными озерами.

— Мне двадцать два…

— Когда твой день рождения?

— Девятнадцатого февраля.

Цифры мгновенно складываются в моей голове. Девятнадцатое сентября. Я помню дату побега Анзора и Лейлы. Значит, она родилась почти ровно через девять месяцев после этого. Они не ждали. Не было никакого периода скорби по моему убитому брату, не было страха перед возмездием. Они просто сбежали и начали жить своей счастливой жизнью, оставив за спиной руины моей семьи. В груди снова поднимается знакомая волна ярости. Но глядя на нее, на эту девушку, ярость почему-то гаснет, не успев разгореться.

— Ты училась? — я отгоняю от себя темные мысли.

— Да. На фотографа.

— Нравится фотографировать?

Она молчит мгновение.

— С тех пор как… как родители попали в аварию, я не брала в руки фотоаппарат. А раньше мы с ним не расставались.

Она говорит об этом так просто, но я слышу, как много в этих словах. Она говорит о мире, которого больше нет. Мире, который я у нее отнял. Я смотрю на нее, лежащую в моей постели, покорную, сломленную, и впервые чувствую не удовлетворение победителя, а укол чего-то похожего на вину. Это неприятное чувство.

Я хочу увидеть, как загорятся ее глаза от счастья. И я принимаю решение. Импульсивное, безрассудное, идиотское решение, которое идет вразрез со всем, что я должен делать.

— Я сделаю тебе подарок, — говорю я, и мой собственный голос кажется мне чужим. — Полетишь в Россию. Увидишь… родителей. Но только я полечу с тобой.

Ее реакция ошеломляет. Она замирает на долю секунды, а потом бросается мне на шею. Она обнимает меня. Крепко, отчаянно, как ребенок, которому вернули самую любимую игрушку. Она утыкается мне в плечо, и я чувствую, как ее тело сотрясается от беззвучных рыданий. Это не слезы боли или унижения. Это слезы благодарности. Я неуклюже глажу ее по спине, по волосам, ощущая хрупкость ее тела в своих руках. Мне нравится чувствовать ее так близко.

Когда утром Алина уходит к себе, в мою спальню, как ураган, врывается мать. Я даже не оборачиваюсь. Я знаю эту ярость. Она обрушивается на меня с тех самых пор, как Алина перестала быть безымянной рабыней и стала моей наложницей.