Лейла смотрит на Ибрагима, ее лицо мокрое от слез.

— Прости нас, Ибрагим… если можешь. Прости за боль, которую мы причинили. Но отпусти мою дочь. Она ни в чем не виновата. Возьми меня. Возьми меня в рабство, делай со мной что хочешь, но отпусти ее!

Ибрагим

Услышанное оглушает меня. Вся картина мира, которую я выстраивал с детства, рушится в одно мгновение. Вся моя жизнь была построена на истории о подлом предательстве. О том, как мой нареченный брат, Анзор, вероломно убил моего родного старшего брата, чтобы сбежать с его невестой. Я всегда представлял, как он всаживает нож в спину беззащитному, доверявшему ему Шамилю.

А теперь оказывается, что мой брат, моя гордость, хотел зарезать беременную женщину. Собственную невесту. Из-за уязвленной чести. А Анзор… он не нападал. Он защищал. Защищал свою любимую и свою нерожденную дочь. Алину.

Мне становится трудно дышать. Если бы Шамиль тогда совершил свой самосуд, Алины бы никогда не было. Она бы не родилась. Мы бы никогда не встретились. И не было бы этих ночей, этого странного, сводящего с ума чувства, когда она в моих объятиях. Эта мысль пронзает меня холодом. Мой брат хотел убить ее еще до рождения.

Лейла рыдает, умоляя меня, предлагая себя в рабство. И в этот момент Алина делает шаг вперед.

— Хватит, мама, — ее голос звучит удивительно твердо. Она кладет руку на плечо матери. — Это мой долг. И моя судьба. Я дала слово господину Ибрагиму. И я его сдержу.

Она смотрит на меня, и в ее глазах нет ни ненависти, ни страха. Только какая-то стальная решимость. Покорность судьбе. Она просит мать оставаться в Лондоне, лечиться, обещает, что с ней все будет хорошо. Эта сцена прощания, в которой она утешает собственную мать, проявляя невероятную силу воли, поражает меня до глубины души.

И впервые за все это время у меня проскальзывает мысль, которую я раньше гнал от себя, как ересь: она всего лишь молодая девушка. Она ни в чем не виновата. Она не выбирала своих родителей и обстоятельства своего рождения. Я всегда жил по закону: каждый в роду отвечает за весь свой род. Это было незыблемо. Но сейчас, глядя на нее, я понимаю, что готов простить ей грех ее отца. Готов простить ей все.

Я отмахиваюсь от этих мыслей. Нельзя показывать слабость. Я обращаюсь к Лейле, и мой голос снова звучит строго и властно.

— Я не отпущу Алину. Но можешь не волноваться. У нее будет хорошее положение в моем доме. Я считаю ваш долг уплаченным. Но она останется рядом со мной.

После больницы Алина тихо просит отвезти ее на могилу отца. Я выполняю ее просьбу. Мы стоим перед свежим холмиком земли на мусульманском кладбище на окраине Лондона. Все сделано по обычаям. Она удивлена. Я молчу. Она долго стоит, опустив голову, а я стою позади и просто смотрю на ее хрупкую фигуру, содрогающуюся от беззвучных рыданий. И чувствую, что образ «дочери убийцы» трескается и осыпается в моем сознании. Я вижу ее горе, ее силу, ее благородство.