Я бросаю ручку на стол. Она со стуком откатывается в сторону. Я поднимаю голову и смотрю на мать. Впервые за много лет я смотрю на нее не как на мать, а как на противника.

— Я ее люблю.

Эти слова вырываются сами. Я не планировал их говорить. Я никогда не произносил их вслух. Ни себе. Ни Алине. Слова повисают в воздухе, и я сам поражен их звучанием. Но это правда. Горькая, неудобная, разрушительная, но правда.

Мать замирает. Ее лицо вытягивается, глаза широко раскрываются.

— Как?.. Что?.. Ты… ты с ума сошел? Любишь? Дочь того, кто…

— Забудем об этом, мама.

— Забыть?! — взвизгивает она. — Ты предлагаешь мне забыть смерть моего сына?! Твоего брата?! Забыть, как твой отец умер от горя?!

— Анзор убил Шамиля, чтобы защитить Лейлу. Она была беременна Алиной. Шамиль хотел ее зарезать, — говорю я жестко, рубя слова, как топором.

— И что это меняет?! — мать не унимается. — Кровь пролилась! Он поднял руку на нашего! Предатель! И дочь его такая же!

Я встаю. Мое терпение лопнуло. Я подхожу к ней вплотную, возвышаясь над ее маленькой фигуркой.

— Хватит. Я больше не хочу этого слышать. Алина — моя жена. И если я услышу хоть одно плохое слово в ее адрес, если увижу хоть один косой взгляд… Ты меня поняла, мама? Она хозяйка этого дома. И другой жены у меня не будет. Никогда.

Я выхожу из кабинета, оставляя ее одну в оглушительной тишине.

Алина

Я не понимаю, что с ним происходит. Этот суровый, жестокий человек, которого я боялась до дрожи в коленях, исчез. Вместо него появился другой Ибрагим — заботливый, внимательный, почти нежный. Он очень добр ко мне. Каждый день он дарит мне какие-то подарки: то привезет из города шкатулку ручной работы, то редкие сладости, то красивый шелковый платок. Будто пытается загладить свою вину. Будто хочет купить мое прощение.

Но сегодня он превзошел сам себя. Вечером он вошел в мою комнату с большой коробкой.

— Это тебе, — сказал он, ставя ее на кровать.

Я с любопытством открыла ее. Внутри лежал фотоаппарат. Новый, профессиональный. Точно такой же, о каком я мечтала раньше, в прошлой жизни. Я подняла на него глаза, не в силах скрыть удивления.

— Ты говорила, что училась…

Я не могу вымолвить ни слова. Я достаю камеру. Она идеально ложится в руки. Знакомая тяжесть, холодный металл корпуса. Я и забыла это ощущение. Я смотрю на Ибрагима через видоискатель. Он стоит, засунув руки в карманы, и наблюдает за мной с легкой, едва заметной улыбкой. В этот момент я понимаю, что больше не боюсь его. Ненависть ушла, смытая его странной, неожиданной добротой. На ее месте зарождается что-то новое, хрупкое, чему я боюсь дать имя. Неужели я могу быть здесь счастливой? В этом доме, в этой золотой клетке? Мысль кажется кощунственной, но она не уходит.