Когда я вхожу в дом, меня встречает странная, гнетущая тишина. Обычно в это время слышны голоса слуг, суета на кухне. Сейчас — пустота. Инстинкт, который никогда меня не подводил, кричит об опасности.

Я поднимаюсь на второй этаж, и тревога нарастает с каждым шагом. Дверь в нашу спальню приоткрыта. Я толкаю ее и замираю на пороге.

Алина лежит на кровати, свернувшись клубком. Ее трясет крупной дрожью, несмотря на то, что она укрыта несколькими одеялами. Лицо серо-белое, на лбу выступила испарина. Губы сухие, потрескавшиеся. Она что-то бормочет, но я не могу разобрать слов. Она в бреду.

Я подхожу к кровати, касаюсь ее лба. Он горит. Ее тело охвачено лихорадкой. И в этот момент я впервые в жизни испытываю леденящий душу страх. Животный, первобытный ужас, который сковывает внутренности и мешает дышать. Страх ее потерять. Я смотрю на ее безвольное, страдающее тело, и весь мой мир сужается до этой кровати, до ее прерывистого дыхания. Вся моя месть, вся моя гордость, вся моя власть — все это превращается в прах перед возможностью того, что ее не станет. Этот момент становится для меня поворотным. Я вдруг с оглушительной ясностью понимаю, что если она умрет, умру и я. Не физически, нет. Умрет что-то внутри меня, то единственное светлое, что появилось в моей жизни.

Я вылетаю из комнаты как ошпаренный.

— Хасан! — мой крик эхом разносится по пустому дому. — Где все?!

Мой помощник появляется из-за угла, его лицо испуганное.

— Господин…

— Где лекарь?! Немедленно привезти сюда старого Идриса! Живо!

Я не доверяю городским врачам и их таблеткам. Идрис лечил еще моего отца. Он знает травы, он видит то, что скрыто от других глаз.

Пока Хасан выполняет приказ, я возвращаюсь к Алине. Смачиваю полотенце холодной водой, протираю ее горящий лоб, шею. Она стонет во сне, пытается отстраниться.

— Папа… не надо… больно… — шепчет она.

Мое сердце сжимается. Она там, в своих кошмарах, а не рядом со мной.

Наконец приезжает Идрис. Седой как лунь, старик с пронзительными, мудрыми глазами. Он молча проходит к кровати. Долго осматривает Алину, прислушивается к ее дыханию, смотрит на язык, под веки.

— Яд, — говорит он тихо, но твердо. — Трава, которую здесь называют «волчьим сном». В малых дозах вызывает недомогание. В больших — останавливает сердце. Она, скорее всего, выпила его. Может, с чаем…

Яд. Это слово взрывается в моей голове. Это не болезнь. Это покушение. В моем доме. На мою жену.

Страх мгновенно сменяется яростью. Черной, всепоглощающей. Такой, какой я не испытывал никогда. Я смотрю на седого лекаря.