Дверь открывается, и мы входим в огромный холл. Полы из мрамора, высоченные потолки с лепниной, широкая лестница, уходящая на второй этаж. Но не роскошь поражает меня. А люди. Нас встречает группа женщин, выстроившихся так, словно ждали нашего прибытия. Молодые, постарше, все в строгих темных платьях и платках. И все они смотрят на меня. В их взглядах нет ни капли сочувствия, только злорадное любопытство.

Из их группы вперед выходит пожилая женщина. Высокая, статная, с гордо поднятой головой. Ее темные глаза смотрят на меня с таким презрением, что мне хочется съежиться, стать невидимой. Она что-то властно говорит Ибрагиму на их языке.

Он отвечает ей коротко, но уважительно. От стресса я не понимаю ни слова, но улавливаю интонацию. Скорее всего, это его мать, хозяйка этого дома. Женщина переводит свой ледяной взгляд на меня, окидывает с головы до ног, и ее губы кривятся в брезгливой усмешке.

Ибрагим снова хватает меня за руку.

— Пойдем.

Он не ведет меня по парадной лестнице. Он тащит меня по коридору вглубь дома, мимо богато обставленных комнат, в служебное крыло. Здесь все проще: каменные полы, голые стены. Он останавливается у неприметной двери, открывает ее и вталкивает меня внутрь.

Я оказываюсь в маленькой комнате, почти каморке. Из мебели — только грубый деревянный топчан, покрытый каким-то старым одеялом. Под потолком — маленькое окошко с решеткой. Голые стены, каменный пол. Это будто тюремная камера.

Ибрагим входит следом и закрывает за собой дверь. Мы остаемся одни в этой крохотной клетке, и мне становится трудно дышать.

— Что вам от меня нужно? — голос дрожит, но я заставляю себя говорить. — За что вы так? Отпустите меня! У меня в Лондоне родители! Они больны, они в коме! Я должна быть с ними!

Я смотрю на него, умоляя, надеясь разглядеть в его глазах хоть каплю человечности. Но он смотрит на меня так, словно я — пустое место.

— Значит, карма их настигла, — произносит Ибрагим спокойно, и от этого спокойствия кровь стынет в жилах. — Теперь расплатишься ты.

— Какая карма? — выкрикиваю я, уже срываясь на истерику. — За что я должна расплачиваться?! Что вы несете?!

Он смотрит на меня долго, несколько мучительных секунд. В его взгляде проскальзывает что-то похожее на удовлетворение от моего ужаса. Он видит мой страх, мое отчаяние, и это доставляет ему удовольствие.

— Узнаешь, — бросает он. — У тебя будет много времени, чтобы все узнать. И пожалеть, что ты родилась дочерью Анзора Караева.

Он разворачивается и идет к двери.

— Нет! Подождите! Не оставляйте меня здесь! Объясните! — я бросаюсь к нему, цепляюсь за его руку, но он стряхивает меня, как назойливую муху.