Я делаю несколько шагов и останавливаюсь.

— Ближе.

Я подхожу к самому столу.

— На колени.

Кровь ударяет мне в лицо. На колени? Перед ним?

— Я не буду, — шепчу я.

Он медленно поднимается из-за стола. Он не кричит, не делает резких движений, но от него исходит такая волна ледяной угрозы, что у меня сами собой подгибаются ноги. Он обходит стол и останавливается, нависая надо мной, как скала.

— Ты находишься в моем доме, дочь Анзора. Ты будешь делать то, что я говорю. На колени!

Я смотрю в его бездонные темные глаза, и мой бунт угасает, захлебнувшись страхом. Медленно, унизительно, я опускаюсь на мягкий ворс ковра. Слезы снова застилают глаза.

— Вот так, — в его голосе звучит удовлетворение. — Теперь ты понимаешь свое место.

— За что? — снова спрашиваю я, мой голос едва слышен. — Пожалуйста, скажите, за что вы так со мной?

— За предательство твоего отца, — отвечает он, снова садясь в свое кресло. Теперь он смотрит на меня сверху вниз.

— Мой отец не предатель! Он не мог… он самый добрый и честный человек, которого я знаю!

Ибрагим усмехается. Этот звук страшнее крика.

— Добрый и честный? Тогда почему твои родители бежали из этих мест, как последние трусы? Почему стерли все следы, никогда не возвращались? Никогда не задумывалась над этим?

Его слова бьют, как пощечина. Я и правда не задумывалась. Я верила в их истории о сиротстве и поиске лучшей жизни.

— Расскажи мне, что случилось с твоими родителями. С твоими «добрыми и честными» родителями.

Я сглатываю. Заикаясь, я рассказываю про аварию, про пьяного водителя, про кому. Я говорю, а он слушает, откинувшись в кресле и сложив руки на груди. Его лицо не выражает ничего.

Когда я заканчиваю, он некоторое время молчит.

— Кома у обоих, — произносит он задумчиво. — Небеса наказывают грешников. Их грех так велик, что он настиг их даже на чужбине.

— Это не грех, это трагедия! — выкрикиваю я. — В чем вы их обвиняете? Скажите мне! Я имею право знать!

Ибрагим игнорирует мой вопрос. Дверь кабинета открывается, и на пороге появляется его мать. Она смотрит на меня, стоящую на коленях, с нескрываемым торжеством.

— Она будет служанкой, — объявляет Ибрагим, обращаясь скорее к матери, чем ко мне. — Будет отрабатывать долг своего отца.

Его мать кивает, и на ее губах появляется жестокая улыбка.

С этого момента моя жизнь превращается в ад. Мать Ибрагима, которую зовут Сакинат, находит в моем унижении смысл своего существования. Она называет меня не иначе как «дочь убийцы». Она дает мне самую грязную и тяжелую работу: драить каменные полы огромного дома, чистить котлы на кухне, стирать белье в ледяной воде. Я, воспитанная в лондонском комфорте, никогда в жизни не занималась такими вещами... Моя неловкость вызывает у нее и других служанок лишь смех и новое раздражение.