Вместо выбывших в «особом корпусе» появлялись новые «спецкурсанты» — так нас теперь называли. Все они были нам уже знакомы по прежней коммунарской жизни, что косвенно подтверждало мои догадки о предназначении коммуны имени товарища Ягоды — своего рода питомник, обеспечивающий «особую лабораторию» человеческим материалом. А вот почему Гоппиусу и его идейному руководителю, оккультисту и эзотерику Барченко понадобились именно подростки в возрасте от одиннадцати до семнадцати лет — это была загадка. Я пытался найти какие-нибудь подсказки, но не преуспел. Что ж, остаётся надеяться, что со временем это прояснится, а пока — учиться, учиться, и ещё раз учиться, как завещал Великий Ленин…

Идиллия с неспешными медитациями и привычной коммунарской жизнью продлилась до середины июля, когда в «особом корпусе» появился товарищ Барченко собственной персоной. Привлечённый к работе спецотдела в качестве эксперта по оккультизму и парапсихологии, человек, убедивший Глеба Бокия создать «нейроэнетретическую» лабораторию — всё это мы с Марком уже знали из рассказов «дяди Яши». А вот увидеть Барченко воочию нам довелось впервые — и, надо признать, он произвёл на меня сильнейшее впечатление.

Александр Васильевич был похож одновременно на пожилого английского бульдога и почему-то на носорога. Брылястый, тяжеловесный, с ёжиком седых волос, топорщащимся над высоким лбом и густыми «брежневскими» бровями, он носил проволочные круглые очки, за стёклами которых притаились маленькие глазки — такие принято называть «поросячьими». Внешность, мало подходящая под общепринятый стереотип оккультиста-экстрасенса — субтильного, с бледной до полупрозрачности кожей, узким «вампирическим» лицом, пылающими глубоко посаженными глазами и длинными пальцами пианиста или хирурга. Пятерня Барченко была багровой, волосатой, широкой, как совковая лопата, и при случае могла сжаться в весьма солидный кулачище. И голос у него был подходящий — низкий, порой срывающийся то ли в рычание, то ли в хрип. Колоритный, одним словом, тип…

Едва появившись в «особом корпусе» Барченко немедленно собрал «спецкурсантов» в актовом зале. Первая часть его выступления почти слово в слово повторяла мантры, слышанные нами в первый день, от доктора Гоппиуса: «вы обладаете ценными способностями, которые надо всемерно развивать и оттачивать, чтобы поставить на службу бла-бла-бла. Враги и прочие империалисты тоже ведут подобные работы, и наш с вами долг не допустить бла-бла-бла… Ага, а вот это уже нечто новенькое: „Преданные делу коммунизма и мировой революции товарищи, работающие по линии Коминтерна и других заграничных организаций, получили сведения, что германские оккультисты, активно сотрудничающие с национал-социалистами Гитлера, установили: 'особые способности“ лучше всего поддаются развитию именно в раннем, юном возрасте, от двенадцати и до семнадцати лет — то есть, каку вас! К великому сожалению, империалистические наймиты от науки первыми начали работать в этой области, и сейчас уже набрали и вовсю готовят малолетних боевиков-параписхологов для своих, несомненно гнусных целей. И мы с вами, дорогие товарищи „спецкурсанты“, просто не имеем права отстать — ведь такое отставание грозит нашей Родине неисчислимыми бедами, каких участники империалистической войны, даже и представить себе не могли. А потому придётся удвоить, утроить усилия: с этого дня вы больше не будете работать на заводе, всё время придётся отдавать учёбе и подготовке…»