Что любопытно, выговор за это получил не я, как тип несведущий, ненадёжный и никак пока себя не проявивший, а комотряда Олейник. Надо было видеть, как пошла красными пятнами его круглая физиономия! Но дисциплина здесь на высоте — он звонко отчеканил «Есть проследить за новичком!» — и отмахнул правой рукой подобие пионерского салюта. Вообще, как я успел заметить, этот жест здесь сопровождает получение любого официального указания — от распоряжения отнести стул в другую комнату до сдачи рапорта дежурному командиру во время поверки. И коммунарам эти игрушки, похоже, нравятся…

После завтрака (сладкая рисовая каша на молоке, кубик золотистого масла, чай и вдоволь хлеба) Мы отправились в школу — благо, до окончания учебного года оставалось ещё больше недели. Выяснилось, что члены нашего отряда ходят в разные классы — здесь их называли «группы» — кто в четвёртую, кто в седьмую, а кто и вовсе в девятую. Обучение к моему удивлению велось тут совместно, мальчики и девочки сидели в классных комнатах вместе. А я-то думал, что с раздельным обучением в школах покончили только после войны, году, эдак, в пятьдесят четвёртом — пятьдесят пятом.

Но к делу. Школа помещалась в отдельном здании позади главного корпуса. На уроки я не попал — меня отвели в кабинет заведующего и предложили посидеть, подождать. После чего, как сообщил Олейник, предстояло собеседование куда как более ответственное и судьбоносное — с самим начальником коммуны. Он сообщил это с чрезвычайно многозначительным видом, подняв к потолку (вероятно, для пущей убедительности) палец. Я проникся, сел на стул и стал ждать, рассматривая от нечего делать корешки книг в книжном шкафу. Обнаружив полку с учебниками, я подошёл, и стал один за другим, вытаскивать их и пролистывать. Раз уж мне предстояло валять дурака, изображая из себя школьника-недоучку — следовало, раз уж подвернулась возможность, определить для себя порог знаний. Незачем корчить из себя вундеркинда… как, впрочем, и недоумка. Ничем не примечательный середнячок — вот мой выбор на текущий момент.

— Интересуетесь, молодой человек?

Я обернулся. В дверях кабинета стоял невысокий плотный мужчина лет тридцати пяти, с бритой налысо головой и висячими запорожскими усами. Весь его облик прямо-таки вопил о малороссийском происхождении — не хватало, пожалуй, чуба-чуприны и вышиванки — и тем удивительнее было слышать в его устах чистый хрестоматийный русский язык, без всяких там московский «аканий» и ярославских «оканий». В моё время так говорили дикторы на радио, да и то, лишь те, что состоялись в профессии во времена СССР.