— Честное слово всё расскажу, только помоги мне дойти до спальни, ладно? А то я сейчас, кажется, упаду.

Я подставил плечо — он обнял меня за шею и повис кулём с тряпьём, — и потащился к выходу, молясь об одном: чтобы никто не выглянул из ближайшей двери в коридор и не увидел это жалкое шествие двух калек. Не отстанут ведь, вызовут дежурного, тот немедленно поднимет кипиш, и пожалте в медпункт! А оно нам надо?

Я не заснул — вместо этого долго лежал в постели, дожидаясь, когда отпустит нервная трясучка. Соседи по спальне давно сопели в две дырочки, Олейник храпел, выводя сочные рулады, и только из дальнего угла доносилось осторожное мышиное копошение. Похоже, Марк оклемался, и, подобно мне, возжелал осмысления произошедшего.

Койка моя стояла под окном, приоткрытым по случаю тёплой майской — да уже почти летней, на календаре-то двадцать шестое число! — ночи. Я выбрался из-под одеяла, вскарабкался на широченный каменный подоконник и сделал знак Гринбергу. Он осторожно, на цыпочках, чтобы не потревожить спящих, пересёк комнату и устроился рядом со мной.

Сидеть здесь было очень удобно, и я после недолгих колебаний распахнул окно настежь и свесил ноги наружу, на улицу. Рама немного мешалась, но зато теперь можно было заглядывать вниз и болтать босыми пятками над газоном на шестиметровой (в главном корпусе были высоченные потолки) высоте.

…Да, хотя и память Алёши Давыдова сгинуло неизвестно где, подростковое тело всё же берёт своё, исподволь, кусочек за кусочком, подчиняя себе сознание…

Впрочем, сейчас мне точно не до рефлексии.

— И давно это у тебя? — я мотнул головой в сторону двери в коридор, имея в виду давешнее происшествие в умывальне. — Часто используешь, или как?

— Нет, совсем редко. — вздохнул Марк. — Всего-то раза три или четыре, и по большей части, в детском доме, до того, как меня отправили в Москву. Был там один тип, всё надо мной издевался. Сначала я терпел — а что сделаешь, если ему лет семнадцать и нож в кармане? Да там вообще та ещё публика была, не то, что здесь. У него целая шайка подпевал имелась, и все их боялись. А потом он захотел меня… это самое… ну, как женщину…

Марк порозовел и закусил губу.

— Что? Трахнуть… в смысле, изнасиловать?

Он покраснел ещё гуще.

— Да. Говорит — снимай штаны и становись на карачки, жидёнок, а то на ремни порежу! Ну, я и понял, что хуже уже не будет. И — получилось! Он затрясся, совсем как Гоменюк сегодня и убежал. И с тех пор так меня боялся, что старался обходить. Встретит, бывало, в коридоре — поворачивается, и бегом назад! И другие его дружки держались подальше, наверное, он им всё рассказал. А потом меня в Москву увезли.