— Гоменюк! А ну, оставь его в покое!

Мой визави подскочил как ужаленный и обернулся. В дверях умывальни стоял Марк Гринберг. Я открыл рот, хотел крикнуть «Уйди, я сам разберусь!» — и тут из распахнутого окна долетел серебряный звук горна. Это остановило Гоменюка — правда, всего на несколько секунд.

— А если не оставлю? — Выражение мрачной злобы сменила ухмылка. — Что будешь делать?

Лучше момента, пока он отвлёкся на Марка, уже не будет, понял я, и прыгнул. Удачно — сцапал ручку швабры, пинком сбил прочь поперечину, она заскакала по кафельным плиткам пола — и крутанулся на месте, перехватывая импровизированный шест для классического «длинным коли». Сейчас не время для изысков — меткий тычок в гортань, и моему противнику долго будет не до выяснения отношений.

Но этого не потребовалось. Гоменюк замер, как-то нелепо скособочась, и глядел Марку прямо в глаза. Тот не шевелился — только что-то беззвучно шептал своими мясистыми, вывернутыми еврейскими губами.

Я не могу сказать, сколько продолжалась эта немая сцена — несколько секунд, минуты, четверть часа? В какой-то момент Гоменюк дернулся всем телом, покачнулся, едва не упав с ног, и сильно наклонившись вперёд, так, что безвольно разжавшиеся кулаки покачивались чуть ли не на уровне коленей, пошёл к выходу. Что-то неправильное, нечеловеческое было в этой походке — наверное, так ходят лунатики или загипнотизированные.

…Никогда, ни в той жизни, ни в этой, не видел лунатиков, подумал я, когда Марк шагнул в сторону, пропуская Гоменюка в дверь. Тот не остановился — казалось, он вовсе не видит Гринберга — и вышел из умывальни прочь. До моего слуха ещё несколько секунд доносились шаркающие, словно старческие шаги, удаляющиеся по коридору.

Я пришёл в себя от деревянного стука — пальцы сами собой разжались, и ручка швабры покатилась по полу. Я перевёл дух (оказывается, всё это время я не дышал) и посмотрел на своего спасителя. Марк стоял у двери, провалившись к стене — глаза его были закрыты, и крупные капли пота стекали с бледного, как бумага, лба.

Я подошёл к нему. Ноги, внезапно сделавшиеся ватными, отказывались держать — не хватало ещё растянуться прямо тут, на мокром кафеле!

— Это ведь ты, да? Ну, с Гоменюком — твоя работа? Как ты это сделал?

Гортань чувствовала себя ничуть не лучше ног. Слова протискивались наружу с хрипом, сипеньем и какими-то взвизгами.

Гринберг отлепился от стены. Его пошатывало.

— Погоди, Лёх. Я, кажется…

И стал медленно оседать на пол, мягко, как тряпичная кукла, которой обрезали ниточки. Я едва успел его подхватить, подвёл к раковине и плеснул в лицо холодной водой из-под крана. Марк захрипел, закашлялся, потом припал к крану и долго, жадно пил.