Я наклонился и поднял. Финка — излюбленное оружие, что серьёзных блатных, что обычной шпаны. Узкий, не слишком длинный клинок «щучкой», вместо упора, под лезвием кольцо из жёлтой латуни, латунное же навершие в виде сапожка. Рукоятка наборная, но не из цветного оргстекла, а из кусков чёрного эбонита и бурого бакелита — здесь этот материал называют «карболит». Ничего не попишешь, плексиглас, в том числе и разноцветный, в СССР начнут производить только в середине тридцатых.

Я поднял взгляд на Копытина. Он стоял, не смея шевельнуться, и в глазах его читалась неуверенность, а то и откровенный страх.

— Заложишь? — голос его упал до шёпота. — Я не себе делал, попросили наточить…

Я повертел финку в руках. Лезвие ещё тёплое и носит следы абразива — действительно, точили. Впрочем, это может быть всего лишь последняя операция в «технологическом цикле».

— Сдался ты мне… — я старался, чтобы это прозвучало по возможности пренебрежительно. — Да и западло стучать, не по понятиям это. Давай-ка лучше так сделаем…

Я взвесил нож на ладони.

— Почём драпчик? В смысле — за сколько собирался продавать? Только не ври больше, не поверю.

Копытин шмыгнул носом.

— За двадцать рублей сговорились.

— Недурственно. Ножен, конечно, нет?

Он помотал головой.

— Портяночники…

Я слабо ориентировался в текущих ценах, поскольку своих денег не имел, да и тратить их в коммуне было негде. По идее, за работу в цеху мне шла кое-какая зарплата, но пока ещё я не получил на руки ни копейки. Но я представлял, что килограмм хорошего мяса, баранины или говядины, стоил на базаре около червонца, полулитровая бутылка водки тянула, в зависимости от качества, от девяти до двенадцати рублей, а за кусок едкого, воняющего хлоркой мыла пришлось бы выложить чуть больше рубля.

— Ты, эта, отдай, пока не увидели… — начал Копытин, но договорить ему я не дал.

— Погоди ты, не кипешуй!

Я снова взвесил нож в ладони. Лезвие достаточно мощное, в обушке не меньше четырёх миллиметров, ручка удобная, ухватистая, и балансировка приличная — при случае нож можно и метнуть. А что работа грубовата, так мне его не на полку, в коллекцию.

— Видел мои часы, которые я вчера в спальне показывал? Так вот, я тебе отдам их за это перо. Корпус серебро, механизм прежних времён, швейцарский, за такие в любой часовой лавке не глядя три червонца отслюнят. Ну что, разойдёмся краями?

Я нисколько не кривил душой. Часы были чуть ли не единственным моим имуществом, унаследованным от «реципиента» — судя по гравировке на внутренней стороне крышки (действительно серебряной, тут я тоже не соврал) они раньше принадлежали Давыдову-старшему. Сам Лёха нипочём не расстался бы с такой памятной вещью, раз уж сумел сохранить её и во время бегства с КВЖД, и в детском доме, и потом, по дороге через всю страну, сюда, в коммуну. Но для меня-то часы не составляли никакой ценности, кроме сугубо денежной, а вот финка мне сразу приглянулась. Осталась ещё с хулиганской юности, проведённой в Москве семидесятых, привычка носить в кармане ножик — «пёрышко», как мы тогда говорили, подражая блатным. Нет, не подумайте чего, мне ни разу не приходилось пускать его в ход против людей, а вот в иных ситуациях хороший клинок может оказаться незаменимым… например, если всё же придётся удирать из коммуны.