Дорожка шла по голому месту, что для человека, выпившего литр воды, было не очень удобно, но малолюдье спасало — отчасти и по этой причине Арехин предпочитал ранние прогулки.
Ещё через час он дошёл до Малого Седла, высшей точки его маршрута. Отсюда и Кисловодск виден отлично, и ближние окрестности, и окрестности дальние. Эльбрус розовел в семидесяти верстах. Если он видит гору, то и гора видит его. Видеть видит, но замечает ли? Или человек для горы инфузория?
Даже если и так, ничего унизительного в том нет. И если существуют люди, посвятившие себя изучению инфузорий, амёб и прочих простейших, почему бы и какой-нибудь горе не уделить минутку-другую своего горного века на изучение людей?
Мысли легкие, воздушные, с примесью натурфилософии. Такие мысли и должны быть у курортника до обеда.
Он побродил по окрестностям, запасаясь тишиной и безлюдьем на весь день, и когда на ближних подступах появились другие курортники, решил, что на сегодня довольно. Вода усвоена, организм насыщен чистым воздухом, зрение орлиное, слух совиный, упорство ослиное, пора и честь знать.
Забраться на высоту непросто, но куда сложнее спускаться вниз, порой и буквально. И хотя высота Малого Седла была курортной, но и курортные высоты отпускают неохотно.
На обратном пути у Храма Воздуха он повстречал утреннюю троицу, Михаила Афанасьевича сотоварищи. Те сидели в сторонке прямо на травке, рядом с тропинкой, подставляя солнцу лица, руки и прочие места.
Михаил Афанасьевич помахал рукой:
— А мы тут с приятелями солнышком балуемся. «Гудок» на плэнере.
Приятели тоже помахали руками.
— Илья — представился один.
— Женя, — второй тоже не отличался говорливостью.
Арехин приподнял кепи, но и только. Ему доктор не прописывал общаться на отдыхе с незнакомыми людьми.
— А давайте к нам, товарищ! — предложил Женя. — Расскажете что-нибудь про жизнь за границей, а мы послушаем.
Бесцеремонность молодой поросли, как именовали подобного рода людей в том же «Гудке», его развеселила.
— Ну уж нет, лучше я послушаю о жизни в России. Но в другой раз: сейчас меня ждут внизу.
— Важные дела? — спросил Михаил Афанасьевич.
— Шашлык, — ответил Арехин.
— Шашлык — это да, шашлык вещь стоящая. За хороший шашлык можно многим пожертвовать. Даже нашей компанией, — сказал Илья. — Мы бы тоже по шашлычку хотели, да денег нет. Не могли бы вы в порядке бескорыстной помощи европейского пролетариата умственного труда пролетариату российскому выделить советской журналистике посильную сумму? Можно в рублях.
— А ключ вам не дать?
— Ключ? — переспросил Илья.