Роза ничего не ответила и вглядывалась в стальные перекрытия. Автобус выпустил их на улицу и потрясся дальше. Асфальтированная дорога блестела на солнце, как будто лоснилась от избытка градусов, приветствовала их запахом гудрона и шумом проезжающих машин.

Роза шла впереди Соджуна по узкой пешеходной тропинке, прижавшейся к обочине.

– Здесь. Это случилось здесь.

– Что?

– Мои родители в этом месте попали в автомобильную аварию. Какой-то водитель выехал на встречную полосу. Они погибли мгновенно. Я осталась жива.

– Железный мост не удержал автомобиль?

– Когда случилась авария, мост был деревянный, почти полусгнивший по обеим сторонам дороги. Я стала жить с бабушкой. Потом она умерла, и меня оформили в детдом. Ну, ты помнишь, я говорила… Знаешь, вроде бы нас там никто не обижал. Кормили вовремя, покупали платья, обувь, никто ни в чем не нуждался. Но нам было грустно. Всем хотелось жить с мамой и папой в своем доме. Перед сном я представляла, что мы с мамой лежим на кровати в обнимку, она меня щекочет, а я смеюсь. Мне даже сон такой часто снился. Просыпаюсь от смеха, а мамы рядом нет.

– Бедная, сколько тебе пришлось пережить. Теперь я никому не дам тебя в обиду.

Соджун не стал ей рассказывать, как страдал после смерти отца. Но у него осталась мама. Пусть крикливая и с тяжелой рукой – затрещины выдавала будь здоров, – но вечерами, когда дети засыпали, она этими же руками гладила их и вздыхала. В самый первый год, когда они остались без отца, Соджун зашел в сарай и остолбенел. Мать держала веревку и смотрела на балки. Как будто примеривалась. В темноте блестели глаза, наполненные слезами.

– Мама, вы что здесь делаете?! – Он крикнул отчаянно, словно сейчас должно случиться непоправимое. – Как мы останемся без вас?

– Ты что болтаешь? Негодный мальчишка! Сейчас я тебе покажу! – Веревка моментально хлестнула его по руке. – Придумал чего, фантазер. Иди на улицу.

Соджун стоял за дверью сарая до тех пор, пока та не скрипнула. Быстро спрятался за угол и ждал, когда мать зайдет домой.

Он до сих пор не знал, что она хотела тогда сотворить с собой. Отчего веревка оказалась в ее руках, отчего так влажно блестели глаза в темноте.

Ему хотелось обнять и поцеловать мать, но он побоялся. В их семье не говорили ласковых слов, не целовали даже маленьких детей, не жалели друг друга. Искренним считалось только то, что лежит глубоко в душе, и об этом молчали.

Соджун не понимал, почему в их семье устроено так странно. Он не хотел, чтобы его дети выросли с рогами, выпирающими с детства, чтобы они бодались всю жизнь, так и не научившись жалеть друг друга.