— Сергей Евгеньич, — перебил старую дуру Герман. — Вы мне вроде сказать что-то хотели. Говорите, да я отползу. Спать охота.

— Спать⁈ — взвизгнула Люля, вскакивая с места. — Вы слышали⁈ И вы этого, простите, отморозка еще защищаете? Спать! Человек погиб — а ему спать!

— Любовь Леонидовна…

Евгеньич так визжать не умел. И Вадя не умел. Поэтому тетка ни его, ни Вадю не услышала. Подскочила к Герману, мотая перед носом пальцем.

— Ты… Да как ты… Ведь это из-за твоих зверенышей… По твоей вине…

Евгеньич тоже подбежал, неловко обнял ее, бормоча: «Люба, ну что ты, ну при чем тут он, ну они же, в сущности, все еще дети, успокойся, пожалуйста…»

И вот тут Герман не выдержал. «Все еще дети» доконало.

Он знал о себе, что вспыльчив, и старался это перебарывать, Люле на ее подковырки огрызался, если силы были, если не было — тупо отмалчивался. А сейчас реально взбесился.

Взрослые, тоже, нашлись! Если уж даже Евгеньич — лучший из этих людей — не понимает…

— Да, звери! — рявкнул Герман. — Да, отморозки! А я — главный зверь и отморозок. И мы — звери, грубые и жестокие — научились жить там, где вы — умные и гуманные — без своего Бункера выжить не сможете!

Дура Леонидовна что-то крякала, Евгеньич бормотал — Герман не слушал. Его несло. Наболело.

— Человек у них погиб! — орал он. — Один человек! Всего — один! И то — дурак потому что… А сколько этих самых зверенышей у меня на руках умерло, вы знаете? И скольких я спас от смерти, потому что вовремя дал пинка — знаете? Да если б я им морали читал, вместо того, чтобы пинать, сейчас половины бы не досчитался! И если б на этого вашего Васю нашелся такой, как я — чтобы вовремя в лоб дать, чтобы он в укрытии сидел, а не перся по закату — живой бы остался. По мне — так пусть ходят битые, зато ходят! И они, между прочим, мою науку хорошо запомнили. Из них ни одному в голову бы не пришло на закате хоть нос из-за двери высунуть. Они тупо не понимают, как это можно не понимать, и так по-идиотски погибнуть. Пашка, пацан сопливый, до дома доскакал — на метр с маршрута не сбился! Ни царапины! А вы, два взрослых мужика, даже не поняли, что выходить еще рано. Моих зверенышей обвиняете… Которые вас кормят, между прочим! И, между прочим, прекрасно чувствуют, как вы тут к ним относитесь.

Герман остановился, переводя дыхание, и услышал голос Григория — бункерного врача. Тот, оказывается, давно стоял рядом.

— Герман, прекрати истерику. — Белые пальцы доктора вцепились в его бурое плечо. — Ты рехнулся, что ли? Ты чего несешь-то? Евгеньич и без того места себе не находит… Ты думаешь, он не понимает?