— Я. Хенут-Небет. Хепу-Сехмет. Две жрицы Исет-Нуа. Писец храма. Кахем…
— Я был у двери, — сказал Кахем. — Внутрь не входил.
Раэм перевёл взгляд на него.
— Печать могла быть снята?
— Любую печать можно снять, если тот, кто смотрит на неё, боится смотреть внимательно.
— Я спрашиваю не пословицу.
— Да, владыка. Могла.
В комнате стало ещё тише.
Я посмотрела на белую ленту, которую Раэм сам снял с двери. На вид она была целой. Священной. Неприкосновенной.
Как всё здесь.
И как всё здесь — могла лгать.
— Комнату нужно закрыть, — сказала я. — Но не так, как раньше.
Раэм посмотрел на меня.
— Как?
— Без жрецов. Без служанок. Без тех, кто уже мог здесь быть. Только стража Кахема. И вещи нельзя убирать. Ничего. Даже пыль.
Сат-Исет вскинула голову.
— Это комната ребёнка.
— Именно поэтому.
Раэм молчал.
Я ждала, что он скажет: «Ты забываешься». Или: «Не тебе решать». Или просто прикажет вывести меня.
Но он повернулся к Кахему.
— Два человека у двери. Два — под окном. Имена всех, кто приблизится к этому коридору, записывать.
Кахем склонил голову.
— Да, владыка.
Раэм снова посмотрел на лодочку.
— И Меху сюда.
— Владыка, — осторожно сказал Кахем, — писца лучше не вести в Дом Наследников. Если за архивом следят…
— Тогда пусть увидят, что я тоже смотрю.
В этих словах впервые прозвучал не лёд.
Огонь.
Не громкий, не показной. Но настоящий.
Я вдруг поняла: дворец привык к фараону-статуе. К живому богу, который сидит на троне и не показывает боли. Но если этот человек начнёт задавать вопросы как отец, многим станет страшнее, чем от любого суда.
Меху привели через полчаса.
Он был бледный, взъерошенный, с пятнами чернил на пальцах и на щеке. Свиток прижимал к груди обеими руками. Когда увидел Раэма в комнате Иари, едва не упал на колени прямо у порога.
— Светлый владыка, я… мне сказали… я принёс…
— Говори стоя, — сказал Раэм.
Меху всё равно поклонился так низко, что чуть не ударился лбом о пол.
— Копия записи Иари, владыка. Та часть, где отметка имени. Я сделал её до повторной проверки печати. Как велел начальник стражи. То есть… как разрешил начальник стражи. То есть…
— Меху, — сказал Кахем.
Писец замолчал.
Раэм протянул руку.
— Покажи.
Меху развернул свиток на детском столе Иари. Там, где ещё стояла чашечка с засохшей синей краской. Папирус с архивной копией выглядел новым, светлым, почти невинным. Чернила на нём ещё не до конца высохли.
Меху указал на строку.
— Вот запись рождения. Вот признание крови. Вот отметка о вложении имени под защиту храма. Здесь… — его голос дрогнул, — здесь повреждение в основной записи. Я скопировал то, что увидел.