Чернила исчезали быстрее.
Сат-Исет закрыла лицо руками.
Раэм положил ладонь на край стола.
— Останови.
Меху вскинул на него безумные глаза.
— Я не знаю как!
Я схватила рядом чашечку с засохшей синей краской Иари.
— Можно писать поверх?
— Нельзя! — вскрикнул Меху.
— Тогда смотри, как исчезает единственное доказательство!
Он выхватил из-за пояса тонкое перо, ткнул его в маленький сосуд с чёрными чернилами и начал быстро обводить исчезающую строку. Руки дрожали, но линии ложились точно. Писец плакал — без слёз, только лицом. Как человек, которому приходится резать живую кожу.
— Не уходи, — шептал он. — Не уходи, не уходи…
Но знак всё равно бледнел.
Теперь исчезала не только копия. Рядом, на клочке папируса из лодочки, детская надпись тоже начала сереть.
Я бросилась к ней.
— Нет.
«Он зовёт меня именем, которое утонуло.»
Слова расползались.
Сначала исчез «зовёт». Потом «именем». Потом осталось только «утонуло».
— Раэм!
Я не знаю, почему позвала его по имени.
Не титулом.
Не «владыка».
Просто — Раэм.
Комната застыла на половину вдоха.
Фараон посмотрел на меня.
Но я уже держала детский клочок перед ним.
— Смотрите. Сейчас. Запомните.
Он понял.
Подошёл, взял папирус, прочитал. Глаза двигались быстро. Очень быстро. Он не говорил вслух, будто боялся, что слово исчезнет от дыхания.
— «Он зовёт меня именем, которое утонуло», — произнёс он наконец.
Слова прозвучали тяжело.
И сразу после этого надпись пропала.
Полностью.
Клочок стал пустым.
Меху тихо застонал.
Кахем сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.
Я смотрела на чистый папирус и чувствовала, как внутри поднимается бессильная ярость. Снова. Опять. Нашли — и потеряли. Увидели — и дворец стёр. Как царапины на ложе. Как Меру. Как Хати.
Раэм медленно положил пустой клочок на стол.
— Нет, — сказал он.
Одно слово.
Но в нём было столько холода, что даже я вздрогнула.
Он повернулся к Кахему.
— Закрыть архив.
Меху побледнел.
— Владыка…
— Никто не входит. Никто не выходит. Все записи о рождении, смерти, имени, признании и погребении Иари и Сену — под стражу. Немедленно.
Кахем склонил голову.
— Да.
— Всех, кто входил к футлярам после смерти Иари, найти.
— Да.
— Печатников храма Раэна — привести.
При этих словах даже Кахем на секунду замер.
— Всех?
— Всех.
— Это коснётся Птахора-Раэни.
Раэм посмотрел на него.
— Особенно его.
Вот тогда я поняла: что-то действительно изменилось.
Не во дворце.
В нём.
Живой бог начал подозревать своих жрецов.
А это было опаснее любого моего вопроса.
Сат-Исет стояла у стены, бледная, будто её сейчас вырвет. Я подошла к ней.
— Вам плохо?
Она покачала головой.