Я моргнула.
Зал снова стал настоящим.
Он был длинным и низким, с каменным потолком, расписанным звёздами. Вдоль стен стояли маленькие колыбели. Деревянные, каменные, тростниковые, покрытые тонкими тканями. Над каждой висела дощечка с именем, амулеты, маленькие ленты, иногда прядь волос в прозрачном сосуде.
Комната мёртвых и живых детей.
От этого стало хуже, чем в архиве.
Архив горел бумагой.
Здесь горела бы память матерей.
Раэм вошёл после меня.
И сразу изменился.
Не лицом. Он всё ещё держался прямо. Но я увидела, как его взгляд нашёл две колыбели в конце правого ряда.
Иари.
Сену.
Даже не читая знаков, я поняла.
У колыбели Иари висела синяя лента. Выцветшая, почти серая. Под ней — крошечный сосуд с тёмной прядью. На деревянном бортике был вырезан солнечный знак и маленькая ладья.
Раэм подошёл к ней медленно.
Никто не говорил.
Даже Птахор.
Фараон коснулся края колыбели двумя пальцами.
— Он спал здесь одну ночь, — сказал он вдруг.
Голос был ровный, но слишком тихий.
Сат-Исет рассказывала, что Иари любил лодки. А здесь, на первом его ложе, уже была ладья.
— Почему одну? — спросила я.
Раэм не сразу ответил.
— Хенут сказала, что ему не нравится тишина. Он плакал. Его вернули в Дом Наследников.
Обычная деталь.
Ребёнок плакал.
Мать забрала его из священного зала.
Почему от этого становилось больно?
Потому что теперь всё обычное в жизни Иари казалось последним следом.
— Искать надо не здесь, — сказал Птахор.
Я повернулась.
— Откуда вы знаете?
— Потому что реликвии Иари запечатаны чисто.
— Как комната?
Он улыбнулся.
— Ты упряма.
— Профессиональная привычка.
Иунара подняла руку.
— Сначала осмотрим по порядку. Без спора.
Это прозвучало почти как защита. Не меня — порядка. Но сейчас мне хватило и этого.
Мы двигались вдоль ряда.
Иунара называла имя. Птахор добавлял ритуальные формулы. Кахем проверял пол, стены, расстояние между колыбелями. Я смотрела на детали: пыль, следы пальцев, цвет лент, странные пятна, запах, то, что не совпадало.
Большинство колыбелей были старыми. Некоторые принадлежали детям, которые стали фараонами. Некоторые — тем, кто умер младенцем. У одних имена были выведены золотом, у других почти стерлись. Но стерлись временем.
Не ножом.
Не намеренно.
Потом мы дошли до дальнего угла.
Там стояла колыбель без имени.
Она была накрыта серой тканью, простой и пыльной. Не на виду, но и не спрятана. Так прячут вещи, которые нельзя выбросить, но неприятно помнить.
Я остановилась.
— Чья она?
Птахор ответил сразу:
— Ритуальная пустая колыбель. Для детей, не родившихся в царский дом.
— То есть для кого?
— Для тех, кого боги забрали до первого вдоха.