Именно.Элеонора смеялась так, что у неё заболели щёки.И вдруг поняла: она давно так не смеялась.Не из вежливости. Не чтобы разрядить обстановку. Не чтобы спрятать страх.А просто потому, что смешно.За ужином Габриэль наконец перестал выглядеть так, будто его вот-вот поведут на казнь. Он говорил с Изабель мягко, уже без прежней трагической обречённости. Изабель отвечала ему спокойно, но каждый раз, когда их взгляды встречались, у неё теплели щёки.Арман сидел тише обычного.Но не мрачно.В кармане у него лежал платок Мари-Луизы — Элеонора знала, потому что видела, как он проверял его наличие перед ужином с видом человека, который несёт государственную тайну у сердца.Агата почти не язвила Этьену.Это было подозрительнее всего.Виконт наливал ей чай, подавал пирог, то и дело ловил её взгляд и улыбался так, что Элеонора окончательно решила: шахматы у них точно не только шахматы.Но осуждать не собиралась.Пусть.Женщина, слишком долго боявшаяся стать невидимой, имеет право на человека, который смотрит на неё так, будто она всё ещё центр сцены.И пусть весь Париж подавится.Ближе к десерту Рэйвен вдруг поднялся.Столовая стихла.Элеонора напряглась.Он редко делал что-то случайно.— Я хотел бы сказать несколько слов, — произнёс он.Эмилия прошептала:— Папа будет строгий?София ответила:— Нет. У него лицо как перед тем, как он купил ленты.Рэйвен услышал.И чуть улыбнулся.— Когда я впервые пришёл в этот дом, — сказал он, глядя не на стол, а на Элеонору, — я думал, что здесь происходит странная светская болезнь. Вдова после горячки красит волосы, переставляет мебель, пугает слуг и торгуется с купцами.Жанна прыснула.Марта, стоявшая у двери, пробормотала:— А ночные вазы она правильно испугала.Элеонора закрыла лицо рукой.— Марта!— Что? Правда же.Рэйвен продолжил, но в уголках губ у него пряталась улыбка:— Потом я понял, что это не болезнь. Это жизнь возвращалась туда, где её слишком долго не было.В комнате стало тише.— Вы изменили дом, — сказал он. — Но не мебелью. Не тканями. Не цветами. Вы изменили людей. Моих дочерей. Свою дочь. Сына. Слуг. Женщин, которые боялись говорить. Даже меня.Элеонора перестала дышать.Рэйвен посмотрел прямо на неё.Без защиты.Без придворной маски.— Вы однажды сказали, что не хотите быть хрупкой вещью. Так вот, Элеонора де Вальмон, вы никогда ею не были. Вы — огонь. Невыносимый, опасный, упрямый. Но возле этого огня люди перестают мёрзнуть.Тишина.Жанна уже плакала.Изабель тоже.Агата смотрела в свою чашку с подозрительно блестящими глазами.Элеонора сидела неподвижно.И