не съездила в Марракеш за специями, хотя обещала себе три года подряд. Когда не сказала Камилле, где спрятан настоящий запас шоколада. Когда не успела влюбиться по-настоящему, не как в юности — глупо, не как после развода — осторожно, а так, чтобы смеяться в лицо судьбе и говорить: ну что, завидуешь?Она лежала на ковре, щекой к старому письму, и видела совсем близко выцветшие строки.Элеонора де Вальмон.Тёзка из прошлого.Скучная, слабая, благочестивая женщина, о которой кто-то писал как о вещи, мешавшей чужим планам.— Бедная моя, — выдохнула Элеонора почти беззвучно. — Тебя, похоже, тоже не спросили.Где-то далеко за стеной щёлкнула труба отопления.Дождь стучал по стеклу.Сердце сделало ещё один неверный, болезненный удар.Элеонора вдруг подумала, что если всё-таки существует какой-то небесный администратор по распределению вторых шансов, он должен быть мужчиной. Только мужчина мог выдать женщине новую жизнь без инструкции, мелким шрифтом и в самый неподходящий момент.Ей стало смешно.Смех не получился — только слабый выдох.Перед глазами потемнело.Последней мыслью было не «я умираю».Элеонора Вальмон была слишком упряма для такой банальности.Последней мыслью было:«Если там что-то есть — надеюсь, у них приличный кофе».А потом Париж исчез.Исчез дождь, телефон на ковре, лампа, кабинет, карточки клиентов, запах шоколада, Камиллина злость, письмо под щекой, тяжёлый воздух в груди.Вместо них пришёл холод.Запах воска.Трав.Сырого камня.И чей-то испуганный женский голос совсем рядом:— Мадам?.. Мадам, ради всех святых… она открыла глаза.

Глава 1.

Глава 1.

Глава 1

Ночная ваза под кроватьюЭлеонора Вальмон вернулась в жизнь от запаха.Не от света, не от звуков, не от чьего-то молитвенного шёпота, не от боли в груди, которая ещё мгновение назад рвала её изнутри в парижском кабинете, а именно от запаха — резкого, едкого, наглого, сунутого прямо под нос.Она дёрнулась всем телом, будто её окатили ледяной водой, резко вдохнула и распахнула глаза.Перед лицом качалась женская рука с маленьким флаконом. Узкие пальцы дрожали так сильно, что мутная жидкость внутри плескалась у горлышка. Над флаконом — белый чепец, круглые от ужаса глаза, приоткрытый рот, из которого вырывалось что-то между молитвой и писком.— Мадам! Мадам, ради всех святых!Элеонора села рывком.И тут же поняла три вещи.Первая: она не в своём кабинете.Вторая: она не в больнице.Третья: если это загробная жизнь, то у небесной администрации серьёзные проблемы с санитарией.Комната вокруг была огромной.Не просто большой — чудовищно, неприлично большой, как музейный зал, который кто-то по ошибке решил использовать под спальню. Высокий потолок с потемневшей лепниной уходил вверх так далеко, что утренний серый свет едва доставал до углов. Стены были затянуты тканью цвета выцветшего граната; на ней темнели пятна времени, старые затяжки и следы от гвоздей, где когда-то, вероятно, висели картины. У дальней стены стоял камин с мраморной полкой, украшенной бронзовыми завитками, по бокам — два канделябра с оплывшими свечами. В камине тлели угли, лениво отдавая комнате слабое тепло и горьковатый запах дыма.Кровать, на которой сидела Элеонора, была размером с небольшую сцену. Четыре резные колонны, тяжёлый балдахин цвета старого вина, шёлковые занавеси, вышитые золотой нитью, перины, подушки, простыня, такая холодная и гладкая, что кожа от неё покрывалась мурашками. На полу — ковёр, тёмный, дорогой, немного затёртый возле кровати. У окна — кресло с высокой спинкой, маленький столик, фарфоровая чашка, серебряная ложечка, сложенная салфетка. Рядом — ширма с расписными птицами, такими унылыми, будто их тоже держали здесь без свежего воздуха.Но красивее всего в комнате было то, что она стоила состояние.А хуже всего — то, что пахла она, как плохо проветриваемая история болезни.Воск. Травы. Старое бельё. Ладан. Влажный камень. Горький дым. И что-то кислое, спрятанное где-то рядом, но достаточно наглое, чтобы испортить всё впечатление от роскоши.Элеонора застыла, переводя взгляд с балдахина на камин, с камина на испуганную девушку, с девушки на собственные руки.Руки были чужие.Тонкие. Очень