бледные. С прозрачной кожей, под которой синели вены. Пальцы длинные, изящные, слабые, с аккуратными ногтями без лака, без кольца на среднем пальце, без тонкой царапины у основания большого пальца, которую она получила в прошлом месяце, открывая коробку с рекламными буклетами.Элеонора подняла одну руку к лицу.Запястье казалось почти детским. Хрупким. Слишком лёгким.— Прекрасно, — хрипло сказала она.Голос тоже был чужой.Ниже, мягче, с едва заметной хрипотцой после болезни. Французский слетал с языка свободно, но странно — с непривычной старомодной округлостью звуков, будто рот помнил правила, которым её никто не учил.Служанка издала тонкий звук.Элеонора медленно повернула к ней голову.Девушка стояла в полушаге от кровати, прижимая к груди флакон. На ней было серое шерстяное платье с простым лифом, белый передник, чепец, из-под которого выбились светлые пряди. Лицо круглое, веснушчатое, глаза серые, заплаканные, губы дрожат. Держится так, будто привыкла в любой момент получить выговор, толчок или обвинение в чужой беде.«Личная служанка», — автоматически решила Элеонора. — «Запуганная. Недосып. Руки в красных пятнах — стирает, таскает воду или мёрзнет. Плечи втянуты. Значит, хозяйка была тихая, но домом управлял кто-то другой. Или хозяйка болела так долго, что все вокруг привыкли ходить на цыпочках».Она моргнула.Стоп.Хозяйка.Дом.Служанка.Кровать.Балдахин.Запах.Флакон.Чужие руки.Элеонора вдохнула медленно, осторожно, как человек, который собирается открыть дверь в комнату, где уже слышно рычание.— Как тебя зовут?Служанка хлопнула глазами.— М… мадам?— Имя, — сказала Элеонора. — Твоё. Личное. Родители ведь не назвали тебя «мадам?» с вопросительным знаком.У девушки вытянулось лицо.Она не ожидала шутки. Она вообще, похоже, не ожидала от хозяйки ничего, кроме слабого стона, обморока или благочестивого молчания.— Жанна, мадам, — выдохнула она. — Жанна Брио.— Отлично, Жанна Брио.Элеонора протянула руку, ухватила девушку за рукав и резко потянула к себе.Жанна пискнула так, что одна из унылых птиц на ширме, казалось, стала ещё печальнее.— Мадам!— Садись.— Я не могу!— Можешь. У тебя есть ноги, платье и выражение лица человека, который сейчас упадёт. Лучше сядь добровольно, чем рухнешь на меня, и я получу вторую травму за утро.— Вторую?..— Не отвлекайся.Элеонора дёрнула сильнее.Жанна села на край кровати так осторожно, будто не на матрас опустилась, а на заряженную пушку. Спина прямая, руки сжаты на коленях, глаза круглее монет. Флакон она продолжала держать, как священную